― Вот теперь другое дело, ― проговорил перетрусивший триумвират. ― Приказу мы подчиняемся. Однако сейчас поздний вечер, да и тюремщика уже нет. Выпустим мы твоего Михая завтра утром.
Портной отправился домой, но чуть свет снова был у ворот ратуши. Погода стояла прескверная, клубился плотный туман, падал легкий снежок.
«Отцы города» явились в ратушу довольно рано, особенно Путноки, которого ночью осенила отличная мысль; он спешил изложить ее своим коллегам.
― Нехорошо будет, если Лештяк выйдет на свободу. В башке у него ума и хитрости хоть отбавляй.
― Да, башка у него крепкая, это верно. Но и санджак-паше мы не можем перечить.
― А я и не собираюсь этого делать. Выпустить-то его на свободу мы выпустим, но пошлем в такое место, откуда он уж больше никогда не воротится. Словом, поручите это мне, милостивые государи!
На улицах было на редкость людно для такого раннего часа. Жители ― кто в котомках, кто на тележках ― спешили увезти все, что было у них ценного, на отдаленные хутора. Появление Олай-бека у стен города повергло всех в ужас. Ибо бравый Олайбек, нужно признать, не был торгашом, подобно Чуде, или ничтожеством, вроде Дервиш-бека, которые довольствовались похищением какого-то там попика или красивой девчонки. Храбрый Олай-бек был человеком широкого размаха. Наведывался он редко, но уж если приходил то угонял в рабство сразу целую улицу: женщин, детей, причем со всем скарбом, с лошадьми и домашним скотом, ― не оставляя после себя ничего, кроме свиней, мясо которых, как животных нечистых, запрещает есть святой Коран. Таков был Олай-бек, надо отдать ему должное.
Прослышав об его требованиях, именитые люди Кечкемета потянулись к зданию ратуши: один нес денег, другой ― хлеб, третий шел предложить дров. На дворе было раннее утро, но дурные вести ― лучший будильник.
Многие недовольно заворчали, когда господин Путноки распорядился привести Михая Лештяка из тюрьмы в ратушу.
Лештяк предстал перед триумвиратами немного побледневшим, но с высоко поднятой головой.
― Михай Лештяк, ― торжественно провозгласил триумвират ― вам возвращается свобода!
По залу прокатился недовольный гул.
― У вас сильный покровитель. Сам будайский визирь! ― ядовито добавил Путноки.
Лештяк ничего не ответил. Он сделал нетерпеливое движение, словно собираясь уйти.
― Не так быстро! Погодите! Будайский паша ― не папа римский, господин бывший бургомистр! Он может отпирать и запирать тюремные замки, но грехи отпускать он не может. Их следует искупать.
Воцарилась томительная тишина; все, затаив дыхание, ждали, что же будет дальше.
― У границ города стоит беспощадный Олай-бек. За Крапивным озером. Он наложил на город огромную дань, которую нам надлежало переслать ему сегодня до полудня. А мы не в силах собрать ее. Так вот, Михай Лештяк, знаете, к чему мы вас приговариваем?
― Коли скажете ― буду знать!
Ехидно посмеиваясь, Балаж Путноки продолжал:
― Привезли вы нам кафтанчик. Вот мы и посмотрим теперь, на что он годится. Так что наденьте-ка его на себя и поезжайте к беку!
Сердце у Мишки сжалось. Но он тотчас же овладел собой и приказал самому себе: «Не бояться! Нельзя…»
Сердце его трепетало и голос стал глуше, бесцветнее, но на лице было выражение полнейшего спокойствия, когда он произнес:
― И что же я должен сказать беку?
― Скажете ему, чтобы он удовольствовался половиной дани, да и ту подождал бы еще день-два, пока мы ее соберем. Или же, черт возьми, предложите ему кафтан, который равнозначен пятидесяти лошадям, ста волам и почти четырем тысячам золотых. Он, верно, будет доволен, кхе-кхе-кхе, а сдачу, если дадут, привезите, милейший, и верните в городскую казну. Ха-ха-ха!
― Но ведь он меня тотчас же посадит на кол или продаст в рабство!
Путноки пожал плечами.
― Это уж ваша забота, милейший.
― Вот как?! ― с горечью воскликнул Лештяк. ― Вы действительно приговариваете меня к этому?
Затуманенным взглядом он посмотрел на триумвиров, на седовласых отцов города. А те закивали головами в знак того, что считают приговор справедливым. Нужно, мол, преподать устрашающий урок легкомысленным повесам, растранжирившим столько добра!
― Лучше отправьте меня назад в тюрьму, ― необдуманно воскликнул Лештяк, но тотчас же устыдился своих слов.
― А чего же вы так боитесь? ― язвительно спросил триумвир. ― Ведь кафтан-то на вас будет!