Муха была слаба, чтобы следить за ходом научной беседы, а тем более вести диалог. За окном накрапывал дождь, и лучшего занятия, чем предаться собственным воспоминаниям, она не нашла. Но то ли травмы, полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу своего товарища.
Не то чтобы овод был ей друг, товарищ. Или вообще кто-то. Она ведь даже не задумывалась до сих пор, почему этот чудаковатый коровий повеса вообще за ней увязался. Ни клятвы, ни крепкая давняя дружба не связывали их. Ну, довелось разок рухнуть вместе вблизи конского яблока, и что с того? Да, собственно, можно было и не искать с ним больше встреч, не впутывать его в эту историю с говорящим камнем, которого, может, и не существует вовсе, кроме как в воображаемом мухой мире.
Как бы то ни было, он оказался рядом в трудную минуту, а теперь – что теперь с ним? Этого муха не знала, как и не представляла, где и каким образом его искать. Выходило что-то вроде напрасной жертвы: заманила, недосмотрела и бросила…
Так, рассуждая, муха незаметно для себя самой свернулась клубком – ну совершенно по-собачьи. Крылья ее вздрагивали на сквозняке, лапки сжимали на груди что-то несуществующее, а глаза, хоть и были открыты, но не видели ничего.
Муха попыталась вспомнить что-нибудь грустное, самое грустное из жизни, детскую обиду или несбывшиеся мечты. Но ничего не получалось: то ли травмы полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу овода…
Приблизительно в эту же самую минуту на какой-то липовой аллее, прячась от прожорливых воробьев, тосковал овод.
Что он видел до того, как однажды сослепу сбил случайную горожанку, летая на окраине поля в поисках перекуса? Теперь ему казалось, что он всю жизнь прожил с подбитыми глазами, которые мешали видеть этот мир, чувствовать его красоту, менять его и меняться самому. Овод даже ни на секунду не сомневался, что говорящий камень существует. Ему не требовалось объяснять, что это он сам схватил муху за лапу и поволок угощать молоком на ферму, что это он вынес ее, обалдевшую, из пивного омута и, в конце концов, он сам отправился в далекое странствие, подчинившись новому чувству, а не воле чудаковатой подруги, как то могло показаться со стороны.
И вряд ли в его жизни могло произойти что-то более значимое, такое, что могло бы перевернуть его жизнь… «Но в этом случае жизнь стала бы такой, как прежде», – а это для настоящего, изменившегося овода, означало бы то же самое, что и вовсе – не быть.
Где-то сильно ударил гром, да так, что в расположенном под липой газетном ларьке задрожали стекла. Овод вздрогнул, не прерывая ход мыслей. Как бы ему ни было обидно, горько и уныло, он не мог выдавить из себя и слезинки отчаяния. Смотрел на дрожащие от резких порывов ветра листики дерева – а видел два блестящих на солнце крыла мухи; внизу гудели автобусы, троллейбусы, автомобили – а овод слышал жужжание своей подруги над золотистым полем в солнечный день.
Вечерело, и потому в домах в окнах загорался свет. Свет включали автомобили, и вот-вот должны были загореться фонари. В сумеречной аллее липы походили на гигантских лошадей, которые отмахивались от назойливых капель дождя гигантскими хвостами-ветвями. Эти липы-лошади были грустнее настоящих, ведь они вынуждены были всю жизнь стоять здесь, на одном месте, в два ряда, и в жару, и в холод, в снег и в дождь – и не видеть, не знать всего происходящего в мире. При этом каждый влюбившийся мальчишка стремился вырезать на коре их безобидных стволов сердце, как будто не зная, что с сердцем, даже пусть и вырезанным, боль и обиды переносить намного тяжелее…
Звеня ключами и лязгая ставнями, закрыл свой газетный ларек продавец, а затем исчез в сумраке аллеи, прыгая через большие лужи и шлепая по мелким.
Мир рушился в груди овода с каждым ударом сердца. Того самого, о существовании которого овод не знал ничего до известных событий. «Интересно было бы спросить о сердце у говорящего камня», – подумал овод.
Глава X
Глава X
Из чего бы ни состоял мир и кем бы он ни был создан, но делать выводы о его суровом и несправедливом устройстве – безрассудно. Луч солнца нес тепло и свет, жизнь и надежду в каждый уголок, о котором имело представление его любопытство. Когда он впервые заговорил с камнем – неизвестно. Но то, что их объединяло, было основой, источником, смыслом всего их бытия.
В каждом слове, здороваясь или прощаясь, друзья стремились открыть лишь самое сокровенное, не размениваясь на звуки. И этот мир, пусть уже не в первозданной своей красоте, продолжал завидовать им, а сама дружба вселяла веру в то, что завтрашний день – неизбежен.
Казалось бы, ну что нового может сказать многовековой камень солнечному лучу, который каждый день открывает миру глаза на что-то новое? Так же сложно поверить и в то, что луч возвращался к своему товарищу из чувства долга, или планетарных законов и жалости… но это не так.
Справедливо ли считать, что жалость – чувство последнее, что своим появлением оно открывает дорогу в никуда и пыльную пустоту? Так ли это, пусть ответят те, кто стоял на пороге отчаяния, и те, кто никогда никого не любил…
Действительно, очень сложно представить, из чего же сотворен весь мир, так же как сложно его понять и уместить всего в одном слове. Но и разрушить его легче легкого. Достаточно лишь сказать или даже громко подумать, как от безмолвного гнева начинают дрожать небеса, разрушаться на мелкие капли дождя мечты, смешиваться с пылью напрасных обещаний, несдержанных слов и высокопарных фраз, превращаясь в грязь и непроходимые болота. Что грязь – камни и огненные искры сыплются с небес, а вместе с ними падают опаленные птицы, оказавшиеся случайными свидетелями чудовищной или маленькой лжи.
И вот очень сложный, острый и многогранный, как бриллиант, мир, становится не крепче обычной стекляшки или глиняного горшка. Потому и неизвестно, какое чувство стоит по праву называть последним.
А что, собственно, такого мог ожидать от луча и сам камень? Нет, он не ждал и не просил сотворить чудо. Не мечтал однажды отправиться с ним. Его место было здесь, у дороги, под вербой. И сдвинуть его с этого места могли только третьи силы, но сдвинув – оставили бы лежать таким же образом, неподвижно и обреченно. И потому не жалости он ждал от пробуждающегося луча. Не рассказов о новых странах и событиях. Камень сам за много веков своего существования видел не меньше и рассказать был готов даже больше, вот только слушать его был готов лишь этот солнечный луч…
Единственное, о чем жалел говорящий камень, что этот миг был короче, чем молитва Ассоль.