Однажды сентябрьским вечером, совершено окоченев от прошедшего дождя и глубоких раздумий, овод почувствовал, что лист, на котором он прятался от непогоды, оторвало от липы и понесло прочь, к реке.
Лист кружило и подбрасывало над аллеями, несколько раз он чуть было не прилип к зонту прохожего, но провидение знало свое дело и несло липовый пожухлый лист, а вместе с ним и овода-гусара, прочь от тех мест, где он мог что-то изменить.
Аккуратно плюхнувшись в воду посреди реки, кораблик понесся вниз по течению, беззвучно покачивая на темной воде. Овод повернулся попрощаться с городом, который, как ему казалось, отнял самое дорогое в его жизни. Слеповатые его глаза различали лишь отблески фонарей в реке, мрачный силуэт парка и несущиеся искры автомобильных огней.
К утру начал накрапывать осенний дождь, и ровная гладь реки на глазах становилась темной и ершистой. Изредка волны пытались перевернуть кораблик овода, и от этого у него захватывало дух.
Мысли его были далеки от минувшего лета. Овод возвращался в родные края. Он это чувствовал. Но внутри него, там, где предположительно находилось сердце, было пусто, а вокруг – холодно.
Берег плескался в темной воде. На поворотах листик течением несло то мимо камней, то мимо торчащих из воды веток упавших деревьев. Овод очень боялся, что течение выбросит его на берег или он просто застрянет в траве.
Ему казалось, что в этом холодном путешествии и заключен смысл остатка его дней. И как только ему придется сойти с этого корабля, то он лишится чего-то очень важного. Он был готов плыть и плыть, пусть даже мимо родного берега и далее прочь от него. Он был готов мокнуть под холодным осенним дождем, но только не останавливаться, ведь он не знал главного: что теперь ему делать дальше?
Глава XII
Глава XII
Неожиданно сверкнув по волне вопреки известным законам природы, к кружащему в реке листку липы устремился солнечный луч.
– Здравствуй, – услышал в утренней тишине овод. Ему даже показалось, что кто-то коснулся его крыла. Увы, картина была более чем просто печальная. С совершенно поникшим видом, мокрыми крыльями, тощий и унылый овод уже не различал происходящего.
– Здравствуй, – повторил луч. – А ведь у тебя есть крылья. Для чего они тебе? У тебя есть сердце…
– И слепые глаза, – перебил его овод.
– А что ты хочешь увидеть нового этими глазами, чего не видел до сих пор? Разве они мешали чувствовать то, что ты видишь теперь вокруг себя? Прощай, мне пора, – участливо проговорил луч и умчался прочь.
Налетевший ветерок всколыхнул волны. Листик с оводом на борту несколько раз покружился, и тот увидел, как где-то вдали луч подмигнул ему на прощание в набежавшей на берег волне.
Немножко обалдевший от случившегося гусар приободрился. Только теперь он заметил, как стремительно в этом году наступала осень. Вдоль реки стояли совершенно золотые березы, а трава на то поднимавшихся, то опускавшихся берегах была седая от выпавшей росы.
Если в город осень кралась тихонько, чтобы не спугнуть пригревшееся за лето население, то за городом пожилая дама творила все, что ей заблагорассудится. По ветру носились отчаявшиеся паучки на тонких паутинках. Ветер стучал высохшими ветками, грозя пролетающим облакам. И во всей этой перемене величаво и непоколебимо выступали на свет из редеющих и желтеющих лужаек, словно богатыри, огромные замшелые камни, видевшие этот свет во всей его переменчивой красоте.
Муха кралась по портрету бородатого мужчины с пышными бакенбардами. Если бы он был не нарисован, то судьба заставила бы муху долго плутать в его бороде, а ориентиром могла бы служить лишь сверкающая в свете ранних автомобильных фар лысина.
Путешественница решила встретить утро на подоконнике огромного окна читального зала городской библиотеки. Просторное помещение успевало порядком остыть за ночь, а упрямые коммунальщики не спешили начинать отопительный сезон, уповая на бабье лето.
Муха не верила прогнозам синоптиков. Более точно погоду предсказывал ветер, нашептывая библиотекаршам в сквозняках, что пора резать тонкими ленточками бумагу и заклеивать деревянные рамы, запихивать в щели вату или ветошь. Иными словами, организм мухи подсказывал, что пора подумать о зимовке.