Цветок часто слышал отрывистые вздохи холодными ночами. Когда не было ветра, он думал, что это ухает филин. В ненастье вздохи казались ему отголосками мычащих на ферме коров.
Да и кто из уважающих себя пожилых цветов поверит в то, что камни могут разговаривать, чувствовать и вздыхать.
Обсуждать этот вопрос не было никакого желания. Поблизости стояли такие же насупившиеся старики. Кто-то был сломлен. Кого-то унесли в школьный гербарий. Но никто в борьбе с законом природы не решался сказать даже одного теплого слова своим же товарищам, лишь бы только не растратить силы и выстоять до весны.
Именно в такой безрадостной атмосфере застал овод некогда кишащую жизнью солнечную лужайку. Теперь здесь резвилась только пара молодых коз, пожирающих остатки зелени.
Именно в это утро говорящий камень почувствовал, как на его макушку вместо теплого утреннего луча шлепнулось что-то мокрое и холодное.
Это был озябший от осенней сырости овод.
Глава XIV
Глава XIV
Неизвестно какими силами и спустя сколько дней или недель странствования кораблик овода вынесло на берег родного луга, поля и леса. Тут же живое существо ощутило странное волнение там, где у иных должно находиться сердце. Беспокойно озираясь по сторонам, овод побежал, проворно перебирая лапками по холодному песку. Лишь когда он окончательно замерз, вспомнил странную фразу, которую то ли услышал, то ли запомнил во сне: «А ведь у тебя есть крылья».
Обессиливший, но он поднялся в воздух и полетел над полем, что узнать было почти невозможно.
Там, где прежде росли стройные ряды золотистых колосьев, лежала вывороченная наизнанку и словно израненная стальными плугами земля. Редко где можно было заметить край высушенного дерна, на котором из последних сил цеплялись за солнечные лучи бледно-зеленые поросли травы.
По краям стоял оскалившийся облетевшими осинами и дикими яблонями лес. От этого вековые сосны казались еще более величественными, а зацепившиеся за их макушки серые тучи делали их угрюмыми. Зрелище было унылым.
Овод на мгновение остановился на том месте, где он когда-то сослепу налетел на совершавшую утреннюю прогулку муху.
«Здесь лежало „конское яблоко“, а там паслась лошадь», – вспоминал овод, оглядывая перепаханное поле.
Тут рядом присел сонный воробей. Внешний вид овода настолько ошеломил прожорливую птицу, что он никак не мог решиться на дальнейшие действия. Наклонившись вперед и пытаясь смотреть на былого гусара сразу двумя глазами, воробей то разевал клюв, желая проглотить редкое для этой поры насекомое, то в нерешительности отклонялся назад. Настолько изможденным и измученным выглядел овод, что воробей решил не есть его, посчитав насекомое наверняка больным – не ровен час можно схлопотать несварение желудка или иное инфекционное заболевание.
Овод не обращал внимания на воробья, но вовсе не из-за обреченности, а из-за какого-то неведомого до сих пор бесстрашия, уверенности в каком-то ином законе, которым руководит не голодный желудок, а долг и справедливость. Пожалуй, мгновение – и он сам бы укусил любопытную птицу, но воробей, попрыгав немного вокруг насекомого в поисках хоть каких-то гастрономических признаков, упорхнул. Оводу даже показалось, что перед тем, как взлететь, и уже расправив крылья, птица напоследок выругалась и смачно плюнула.
«Смею заметить, жизнь определенно удалась», – заявил овод сам себе с вернувшейся к нему невесть откуда прежней бравадой.
Только снова поднявшись в воздух, он почувствовал, насколько устал, и каким же огромным было это поле. Оводу помогал дувший со стороны реки ветер. Ветер толкал несчастное насекомое вперед, а тот, теряя последние силы, уже не летел, а пикировал, страшно вращая глазами в поисках хоть какого-нибудь камня. Ему уже было неважно, какой это будет камень – говорящий или глухонемой, будет ли он понимать речь насекомого, или потребуется помощь переводчика.
Не обнаружив ничего похожего по описанию, овод выбирал, куда ему упасть помягче.