Ветер нес его в сторону луга, уставленного сухостоем, где из всех украшений имелась одна единственная верба. Открыв рот и закрыв глаза, овод ревел от страха, как пикирующий бомбардировщик. Однако судьба пощадила его и на этот раз. Со всей силой обрушившегося на него закона земного притяжения овод врезался в стоящего крепко и несломленного непогодой цветка-старика, голова которого была гордо перевязана шапкой-ушанкой.
– Здравствуйте, дедушка! – гаркнул овод, вцепившись в самую макушку седого цветка.
Приземление было эффектным. Старик закачался, закашлялся и чихнул, из-за чего с его макушки слетело несколько оставшихся седых лепестков.
– Здравствуй, внучек! – неистово заорал старик, то ли с перепуга, то ли со злости. – Опоздал ты! Вот прилети ты летом, я бы надрал твои тощие бока с точки зрения педагогики! Это ж в каком коровнике тебя так научили утром в гости ходить? Не иначе как городской! Знавал я одну городскую, вечно за полночь домой возвращалась, а по утрам велела туалету ей подать для утреннего омовения! Эх ты ж, пога-а-анец, я ж так облысею и снега не дождусь, а лысина в мороз знаешь как мерзнет? Вот бы посадить тебя на самую маковку и заставить греть меня да первого весеннего луча, – громыхал старик с таким вдохновением, что овод слушал его, раскрыв рот.
Цветок же решил высказаться за все долгие дни молчания. В ответ с разных сторон слышались такие же дребезжащие старческие голоса соседних дремлющих стариков.
Глава XV
Глава XV
– Никто не пишет книгу с чистого листа, – вдруг услышал овод. – Если бы я был писателем, то свой рассказ начал бы с описания этой лужи на дороге. Ночью она любуется луной и звездами, а днем не видит ничего, кроме телег, конских копыт и подошв сапог, которые баламутят прозрачную воду. Каждый солнечный день она переживает с утратой. Каждую ночь она восхищается красотой этого мира и боится рассвета только потому, что днем в нее снова начнут плевать извозчики, мальчишки будут швырять камни и битый кирпич, и лишь лягушки будут безмерно благодарно квакать в мутной и теплой жиже. А с чего бы ты начал свой рассказ?
Овод молчал. Ему не только нечего было ответить камню, но и нечего было описывать. Всю свою жизнь и до определенного момента он замечал лишь бока и шеи парнокопытных. Он оценивал удачу длиной хвоста, который ударил мимо. Странно, но самые яркие события в его жизни произошли только после разлуки с мухой. В этот момент овод был уверен, что он точно не начал бы свой рассказ с описания событий, случившихся в пивной луже. Более того, он был уверен, что, сложись его жизнь иначе, он точно бы не стал писателем. Мир, который на короткое мгновение увидел овод, настолько поразил его крошечное сознание, что он в ужасе отдал бы все что угодно, лишь бы вновь оказаться в своем прошлом небытии, где из чувств существовал только голод.
Да, теперь его жизнь наполнилась странными и новыми переживаниями. А среди предательства и долга, среди жертвы и мечты, среди решительности и беспомощности овод выбрал только одно: вину за то, что он сейчас не рядом с тем, кто открыл ему на это его слепые глаза.
– Ты познакомишь меня с ней?
– С кем? – удивленно спросил камень.
– С лужей… – растерянно проговорил овод.
– Да вот же она. Иди. Этот мир открыт для тех, у кого открыто сердце.
Овод неуверенно поплелся к луже, и тут камень его остановил:
– Стой. Ты куда? Лужи не умеют разговаривать. Да и что такого ты хочешь у нее спросить, на что тебе не ответит никто, кроме тебя самого? Кто-то говорит, что чудес не бывает. Кто-то упорно ждет чуда, как доказательства, или потому что ничего не может сделать сам. Но мало кто верит и видит, что оно совершается каждый день. Вот ты поверил в нее и даже пошел к ней.
Но стал бы ты верить дальше, когда бы лужа молча отразила в мутной воде тебя самого?
Нашел бы в ней то, что искал?
Остался бы ты тем, кто ты есть, или изменился бы?
Да и как бы ты изменился после свершившегося разочарования… Ты обрел боль, но значит, у тебя еще живое сердце… Зачем тебе становиться другим, если ты – это твои чувства, твои мысли, твой мир? То, куда смотрят твои глаза, навеки отражается в твоем сердце. То, что ты говоришь другим, навеки отражается в мире.