В ту пору муха, едва шевеля усталыми лапками, волоклась по стеблю цветка к своему листику. Как только она переступила порог собственного дома, тут же как есть, липкая от молока и грязная от дорожной пыли, рухнула спать. Старик был занят какой-то беспокойной беседой со своим соседом, таким же цветком-ворчуном, и потому не обратил на постоялицу никакого внимания. Скоро все затихло.
Колючий цветок потуже завязал свою шапку-ушанку.
Его цветки сжались в плотный бутон.
Сидевшие там козявки с облегчением вздохнули, но не сомкнули глаз.
Остальные обитатели сползли вниз и стали искать убежища под листками у самого корня.
Вдруг все остановилось. Даже ветер. Он подхватил на ферме «ммм-му-у…» какой-то коровы, видимо, желая принести его домой своим детям послушать перед сном. Но это «ммм-му-у…» он бросил где-то в поле. Усталые пастухи уже не подгоняли коров – те сами бежали под крышу фермы, испуганно сверкая в сумерках добрыми глазами.
Как только в топких и липких сумерках за хвостом последней буренки закрыли ворота, оттуда, где только что уснуло солнце, вырвался огненный меч и раздался резкий сухой и оглушительный треск. Дрожащие под листиком у самой земли козявки в страхе затаили дыхание.
Небо над полем треснуло, и в самых разных его уголках – то тут, то там – начали вспыхивать огненные сети молний. Буря устроила неистовый разгул, гром грохотал своими жестяными ведрами, подначивая молнию сверкать еще ярче. Невесть откуда вырвавшийся ветер прижал к земле колосья, цветы, траву, и казалось, что деревья в лесу под его натиском точно так же наклонились до самой земли.
Старик цветок держался мужественно. За всю жизнь он еще не видал такой бури, и ужас его был столь велик, что он не в состоянии был даже закричать. При этом он слышал, как скрывшиеся в его соцветиях блохи, жуки и прочие козявки давали оценку стихийному бедствию и, попивая чаек из блюдец, рассуждали о том, как все-таки мужественно держится их цветок-старичок.
Старик же думал об одном: как только ненастье утихнет, он, скорее всего, выгонит обнаглевших насекомых, если только сам останется цел.
Что происходило с мухой, в двух словах описать невозможно. За этот день и эту ночь она похудела не менее чем вдвое. В блеске молний ее золотисто-зеленое брюшко сверкало и отчаянно передавало сигналы S.O.S. Сказать, что она кричала от страха, нельзя: она орала, визжала, кряхтела, охала и стонала так, что запросто могла бы лишиться голоса. В царящем грохоте невозможно было различить ее жалоб, поэтому казалось, что она всего лишь беззвучно шевелит губами.
Листик, на котором она жила, вращался в самые разные стороны. Его подбрасывало вверх, затем он камнем падал вниз, а ветер принимался наматывать его на стебель. Такого страха муха не испытывала, даже когда из городской квартиры ее выселяли с помощью дихлофоса.
Едва лишь утих ветер, как откуда-то из-за леса послышался стремительно надвигающийся шум. Он катился волной. Казалось, что ничего живого уже не останется там, где он прошелся. Это надвигался ливень.
Козявки под листом у самого корня выдохнули и, вновь набрав полные легкие воздуха, замерли в страхе перед второй волной надвигающейся бури. Оценив обстановку и предчувствуя неладное, муха вцепилась лапами и зубами в стебель цветка. Первая капля досталась ей. Она окатила насекомое, что называется, с головы до ног.
– Вот тебе, голубушка, и вечерний туалет, – со зловещим сарказмом пророкотал сквозь шум дождя немного осмелевший цветок-старичок.
С первой каплей дождя сидевшие под кустом козявки заспешили наверх. Капли начали собираться в лужи, и ручьи могли попросту смыть насекомых. Ветер был уже не такой сильный, да и дождь спустя несколько минут порядком поутих, а насекомые долго толпились на стебле, пытаясь растолкать обалдевшую от потрясений муху. Но та решила не сдавать своих позиций до самого утра.
А на ферме было тепло, пахло коровами и молоком. В щели фундамента между кирпичами храпел овод. Несмотря на голодный желудок, спал он в эту ночь крепче, чем обычно.
Глава III
Глава III
О, что это была за ночь! Стихия выбила из мухи остатки сил. Но, несмотря на это, она не сомкнула глаз. Утро упорно не наступало. Видимо солнце ленилось просыпаться и вылезать из теплой постели, желая оставить этот день ненастным.