— Чтобы мишкин дух другим мстил за свою смерть, — улыбнулся геолог.
— Немного верно, — помолчав, ответил Большаков, — только теперь мало кто заговаривает.... Старики разве.
Ночь подходила к концу, наступало туманное утро. Воробьев подбросил в костер дров, поставил котелок чаю. Спать больше не хотелось.
Обильная роса покрыла траву и деревья. По низине распадка клубился белесоватый туман, из которого, словно островки, выглядывали вершины кустов. Редкие деревья, казалось, стояли в молочно-белой реке. Неожиданно откуда-то из этой туманной реки вырвалась стайка уток. Со свистом разрезая воздух, утки налетели на людей и, увидев их, шарахнулись в сторону. Воробьев, вооруженный дробовым ружьем, послал им вслед выстрел. Он не надеялся на удачу, но дробь настигла цель, и одна из птиц, кувыркаясь, упала на землю. Воробьев встал, подобрав крупного селезня, принес его к костру.
Большаков принялся ощипывать птицу.
— Кирилл Мефодиевич, давайте лучше пойдем, а варить будем в обед... у какого-нибудь ключа остановимся.
— Зачем напрасно мокнуть, — возразил проводник, показав на вымокшие до колен ноги геолога. — За уткой сходил и вымок. Роса большая, плохо идти, вниз сойдем — там трава до пояса. Давай лучше сварим. Ветер поднимается, сгонит росу, тогда пойдем.
— Ветра может и не быть, а солнца и ждать нечего.
— Будет ветер, однако, — пыхнул трубкой Большаков, ощупал зоб селезня и, шутливо прищурив глаза, добавил: — Утка тоже, наверное, геолог, камней полный зоб набрала.
— Каких камней?
— Не знаю... Для пищеварения гальку глотает. Такая уж птица глупая.
— Геолог, говоришь? — рассмеялся Воробьев. — Ну, невысоко ты ценишь нас, геологов, Кирилл Мефодиевич. Значит, глуп геолог, как селезень? Ну ладно, что с тобой сделаешь.
Кирилл Мефодиевич острым ножом вскрыл зоб селезня, извлек его содержимое, вытряхнув на край вещевого мешка. Воробьев разворошил палочкой смесь непереваренной пищи с мелкой галькой. Лицо его вдруг стало серьезным. Выбрав один из камешков, он вытер его о мешок.
— Кирилл Мефодиевич, этот селезень в самом деле геолог, он нашел то, что мы с тобой ищем.
— Э... Николай Владимирович, опять шутишь, однако, — недоверчиво отозвался проводник. — Чего нашел?
— Золото... смотри.
На открытой ладони Воробьева лежал беленький камешек, к боку которого припаялась золотника. Кирилл Мефодиевич удивленно развел руками.
— Смотри-ка, совсем старатель! Там, наверное, еще есть, — он подвинулся ближе к вещевому мешку, с любопытством разглядывая содержимое зоба птицы. — Где она его нашла, золото-то? Удивительное дело, однако.
— Ничего удивительного. Селезень наглотался гальки где-нибудь на берегу золотоносного ключа. Видишь, вот еще. Ого! — Воробьев выбрал два кусочка кварца с вкрапленными в них золотниками и один крупный знак весом миллиграммов в двести. Остальные он забросил в траву. Несколько минут он внимательно рассматривал необычную находку, разговаривая вполголоса не то сам с собой, не то с Большаковым.