Гай
Открывать глаза не хотелось, на попытку подняться, голова ответила тупой болью, последствие последнего удара. Все-же собравшись он открыл глаза и осмотрелся, помещение в котором он оказался было ему незнакомо, но уже странно привычно. Узкие стены, выложенные из тяжелых каменных блоков, одна стенка была перекрыта решеткой открывая вид за пределы камеры. Сам Гай лежал на деревянной кушетке, соломы не было, но зато в помещении было сухо. Несколько факелов освещало помещение, даже создавая своего рода уют. Юноша попытался подняться, с удивлением отмечая, что руки оказались прикованы к стене цепями, оковы были достаточно широкими, чтоб не натирать кожу, и длинными, чтоб дать ему свободу передвижения в районе комнаты. "Опять пленник" - Гай печально вздохнул, так хорошо начавшийся побег, закончился так неудачно. На него вновь напал приступ сильного кашля, от которого легкие начали гореть огнём, а в горле появилась неприятная резь. Отдышавшись он вновь растянулся на скамье, делать было все равно нечего, так что ему только оставалось ждать, что будет дальше.
Время тянулось очень медленно, он даже успел задремать, когда в коридоре раздались уверенные шаги. Но Гай не стал подниматься. Зачем. Он сомневался, что его выпустят, а так или иначе он выйдет или не выйдет отсюда. Щелкнул замок и в комнату вплыл довольный барон в сопровождении двух незнакомых молодому человеку солдат.
- Проснулся, я рад. Теперь поговорим, - ласково начал свою речь Вильгельм.
- О чём? - Гай и сам не знал почему, но его охватила странная апатия, ему было совершенно безразлично, что сделают с ним эти люди, главное Виола была далеко.
- Зачем же ты так поступил, я к тебе отнесся как к родному, принял тебя в семью, а ты пытался сбежать, покалечил моего человека, побил солдат. И в кого ты такой грубиян, может быть в своего деревенщину отца.
- А сами-то вы хороши, приняли как родного и в замке заперли, а отца не трогайте, он воспитанием лучше вас будет, - злить старика вовсе не хотелось, но Гай не мог сдержаться, когда тот оскорблял его отца, хоть особой теплоты и ласки он в детстве не получил, но он всегда знал, что отец любил его.
- Ещё указывать мне будешь, сопляк. Теперь ты сам развязал мне руки и раз не желаешь по-хорошему, я заставлю тебя по-плохому.
- Бить будете? - Гай и сам поразился своей безразличности, барон же вовсе опешил от такой реакции. Боль, беспрестанно терзавшая Гая в груди, а теперь еще и в легких, закалили его на столько, что все их пытки и угрозы были ему уже не страшны. - Зря… я вам уже сказал, что не смогу помочь вашему отцу, я исчерпал весь дар. Его больше нет.
- Не верю, ты врешь чтоб не помогать мне. Ведь мы твоя родня, бессердечное ты создание. - Вильгельм с недоверием смотрел на молодого человека, он привык, что его умоляли, боялись, плакали, грозили в конце концов, но не так, юноша словно готов был умереть и нисколько его не боялся.
- Не боишься боли и смерти, говоришь, - произнес он с угрозой в голосе, которая на молодого человека не произвела никакого впечатления.
- Боюсь, но не настолько.
- Я знаю, как тебя переубедить. Приведите её! - приказал он стражникам возле него, но мужчины замялись в нерешительности, не желая оставлять своего господина одного с пленником. - Идите!
После гневного окрика господина, воины скрылись за дверью, но отсутствовали не долго. Вскоре они появились в камере ведя под руки женщину, поразительно похожую на Гая. У них было словно одно лицо. От увиденного, он забыл, как дышать.
- Не желаешь поздороваться с матерью? - насмешливо произнес мужчина с удовольствием наблюдая за удивлением и шоком отобразившимися на лицах обоих, и напрочь прогнавшими с лица юноши ненормальную апатию.
- Врешь!
Вильгельм уничижительно расхохотался.
- Я честен, как никогда. Думаю, вам надо пообщаться, думаю Аэлиза ты найдёшь способ убедить своего отпрыска сделать то что мне надо, чтоб вы оба не пострадали.
С этими словами он вышел из камеры, закрыв за собой дверь. А юноша и женщина остались внутри друг напротив друга. Они оба молчали, не зная, что сказать, словно потеряв дар речи. Никто не находил слов. В груди все потеплело от мысли что его мама жива, а руки предательски задрожали.