- Достаточно попросить прощения…
- За что?
- Тебе нечего стыдиться?
- Я отпустил тебя. Я пощадил красного комиссара! Я нарушил свой долг! Не зря говорят, не делай добра…
- Добра?! Ты заставил меня стать на колени! Ты был пьян и долго не мог
кончить. У меня болели после этого губы!
- Это не я, ты сама!
- А разве у меня был выбор? Я осквернилась! Из-за тебя я нарушила кашрут!
Наша религия запрещает орально-генитальные контакты! Семь дней я не могла быть с любимым человеком! Мне пришлось принять микве. И это в условиях фронта! Знаешь ли ты, что это такое? Откуда! Вам неизвестны законы очищения и кошерности. Впрочем, кому я это объясняю!
- Так… ты еврейка?
- В последний раз - проси у меня прощения!
- Я-а?! У комиссарши?! У жидовки?!
- Фу, как некрасиво! Готов умереть из-за гордыни?
- Стреляй!
- Предупреждаю!
- Я не боюсь! Стреляй!
- Считаю до трех! Раз!
- Стреляй!
- Два!
- Стой! Один вопрос! Он измучил меня! Не узнав ответа, я не найду покоя и на том свете.
- Хорошо. Спрашивай.
- То была правда?
- О чем ты?
- О том случае в Алдмиралтействе, когда были арестован цвет петербургской
интеллигенции? Я поверил твоей невиновности, а сейчас вижу, что…
Поручик замолчал. Лариса приподняла в зловещей улыбке уголки губ. Голос охрипшей виолончели наполнил камеру.
- Так вот знай, это я все организовала. Это я их пригласила, всех, в том числе и твою жену, по длинному, тщательно составленному списку. Мы составляли его с отцом, это были его сослуживцы, знакомые по Институту, по высшему свету, мы всех скрупулезно вспоминали, чтобы не забыть ни одного человечка, хотя бы раз нас оскорбившего.
Составление списка заняло несколько дней, так много набралось кандидатур. Иногда отец вбегал в комнату и радостно кричал – эврика, вспомнил еще одного! Так, наверное, в Древнем Риме сладострастно составлялись проскрипционные списки! А потом они съехались на званый ужин, всем ведь хотелось вкусно покушать в голодное время. – Лариса переменила вкрадчивый тон на режущий. - Только пожрать на халявку им не пришлось, чекисты уже ждали в задних комнатах! Их всех увезли и расстреляли!
Виолончельный голос и ангельски красивое лицо дико контрастировали с иудиной сутью рассказа.
- Но для чего-о-о-о? – прохрипел Маневич. – Зачем ты так поступила с этими людьми-и-и?..
Рейснер жадно смотрела. Поставленная ею сцена была достойна Шекспировских трагедий.
- Из м-мести! Они травили и унижали нас все эти годы! Мы выдавали себя за
рейнских немцев, хотя на самом деле были всего лишь «презренными» евреями. Отец и я – мы были вынуждены скрывать свое происхождение, унижаться, отрекаться от своей крови! Нас подвергали остракизму, преследовали - и за что? За то, что мой отец читал бесплатные лекции для рабочих, за то, что вел для них кружки. За то, что я с отцом издавала на деньги своей семьи журнал для просвещения народа. Вы называли нас смутьянами, я была посмешищем в ваших глазах. Мои стихи осмеивались, меня не принимали всерьез. Но я всех заставила принимать меня сугубо всерьез! И тебя заставлю!
Маневич был парализован грандиозностью злодения. Он хотел броситься и задушить гадину, но члены его не слушались.
- Почему, я не пристрелил тебя тогда?! – простонал он. - Нет мне прощения!
Лариса расширила глаза.
- Я сдала в ЧК поэта Гумилева за то, что он предпочел мне Анну Энгельгарт, эту глупую расфуфыренную куклу! Если я отправила на расстрел гениального Гумилева, неужели ты думаешь, я пощажу тебя, ничтожного тупого офицеришку? Прощай, Петруша!
Женский палец дожал тугой курок до щелчка. Сорвался с крепления и остро впился в капсюль боек. Капсюль взорвался, воспламеняя порох в латунном цилиндрике. Взрыв в патроне вытолкнул пулю в ствол. Нарезной ствол вскружил свинцовую голову. Она медленно набирала скорость, выбираясь из дула в огненной струе бурлящих газов и раскаленных пороховых частиц.
Время замедлилось, потекло тягуче, по медовой капле в час.
«Золотистого меда струя из бутылки текла…»
Поручик Маневич остановившимся взором наблюдал эту картину.
***
… В комнате словно Царь-колокол ударил. Белое пламя вспухло, горячо и гремуче заполнило помещение, выбило окна, разметало вещи, картины и хрустальную люстру, распахнуло входную дверь, выпуская ударную волну. Осколки с визгом впились в стены.