— Госпожа, — повторил он, — позволено ли нам предложить дары твоему сыну?
Женщина улыбнулась и кивнула, и тогда Мельхиор порылся в своей сумке и достал маленькую сверкающую коробочку. Женщина наклонила голову, словно ожидала этого.
— Золото, — объяснил Мельхиор. — Золото — дар, подобающий царю.
Женщина взяла коробочку, не взглянув на нее, и положила ее на землю рядом с яслями. Каспар сделал шаг вперед, упал на колени и протянул женщине маленький алебастровый сосуд.
— Ладан, госпожа, — застенчиво сказал он. — Чтобы помазать Того, Который будет коронован тернием.
Женщина кивнула и положила сосуд рядом с коробочкой. Балтазар шагнул вперед на трясущихся ногах, преклонил колени и вытащил серебряный фиал.
— Миро, госпожа, — прошептал он, — чтобы умастить Того, кто никогда не умрет.
И вновь тень улыбки показалась на губах женщины. Она взяла фиал из рук Балтазара, несколько мгновений смотрела на него и затем положила рядом с другими дарами.
Почему они не сказали мне, пробормотал Клаус про себя. Проклятые ублюдки. Почему они хотя бы не намекнули?
Последовала минутная пауза, в течение которой остальные трое смотрели на него. Он решил действовать по вдохновению. Вытащив первое, что попалось под руку, из своей сумки, Клаус выдрал страницу из какой-то книги, чтобы завернуть это (книга была трактатом по орнитологии, и на вырванной им странице были нарисованы малиновки), и шагнул вперед.
— Э-э, — произнес он, суя пакет в руки женщине.
Она пристально посмотрела на него и медленно развернула пакет.
— Носки, — сказал он. — Как раз то, чего Ему всегда не хватало.
Выражение ее лица говорило о многом, когда она вытаскивала на свет пару длинных, по колено, чулок. Клаус поморщился.
— Они, возможно, сейчас немного великоваты для него, — сказал он как можно небрежнее, — но это ничего, он ведь скоро вырастет.
Женщина снова взглянула на него пристальным, жестким взглядом; потом она скатала носки в трубочку и уронила их на землю.
— Ты можешь идти, — сказала она.
— Спасибо, — промямлил Клаус, пятясь задом. — О да, разумеется, поздравляю с… э-э… поздравляю с праздником, как бы то ни было.
Он ударился головой о балку, все так же задом вышел за дверь и, повернувшись, кинулся бежать.
— Две недели спустя, — рассказывал граф, тяжело дыша, — я получил пакет. В нем была пара носок и письмо. Его доставил ангел.
Он помедлил, прикрыл глаза и продолжал.
— Письмо было не подписано, но, собственно, в этом не было нужды. Не буду утомлять вас пересказом первых трех абзацев, поскольку в них речь шла в основном обо мне. То, что можно назвать деловой частью письма, заключалось в нескольких последних строчках.
Коротко говоря, я был проклят. До скончания времен, говорилось в письме, пока Младенец не придет вновь, чтобы судить живых и мертвых, моя работа должна будет заключаться в том, чтобы доставлять подарки всем детям в мире — каждый год, в годовщину моего… в канун Рождества. Подарки столь же несообразные, нежеланные и бесполезные, как тот, что я счел подходящим преподнести Царю Царей.
И чтобы окончательно прояснить вопрос, на тот случай, если я не до конца уловил, что к чему, отныне в каждую рождественскую ночь каждый ребенок в мире будет также считать подходящим вешать в изножье своей постели самый длинный, самый грубый шерстяной носок, какой сможет найти, в качестве вечного напоминания.
Повисло тяжелое молчание.
— Н-да, — произнес Галахад, собираясь с мыслями. — Ну да как бы то ни было, при чем здесь эти Носки?
— Носки? — Клаус фон Вайнахт взглянул на него и засмеялся. — До тебя еще не дошло? Те носки, за которыми ты и твой друг пришли сюда, и есть эти самые Носки. Поэтому они так и называются, — добавил он с горьким смешком. — Неужели ты всерьез веришь, что я могу отдать их тебе просто так, за здорово живешь?
Боамунд придал своему лицу выражение, которое, как он надеялся, можно было счесть бесстрастным.
— Для тебя лучше, чтоб ты смог, — произнес он, — иначе тебе будет только хуже.
Фон Вайнахт повернул голову и взглянул на него.
— Пожалуйста, — добавил Боамунд.
— Нет. — Граф скривил губу. — Не думай, что я не был бы счастлив избавиться от них, — да я только об этом и мечтаю! Я ненавижу самый их вид. Но они мне не принадлежат, чтобы я мог отдать их кому-либо. По крайней мере, не тебе, — добавил он.
Боамунд внезапно почувствовал, что в ребра ему что-то тычется, и взглянул вниз.
— Что там у тебя? — спросил он. — Ты что, не видишь, что мы очень заняты?