Или вот ещё: она Василиса Прекрасная, и на широкой печи её ласкают, целуют и, конечно же, е…ут и е…ут три богатыря: Карачаевец, Никитич и Попович, — а она вся такая счастливая: сияет, смеётся и поёт... А печь треснула и задымила, и пришлось вызывать печника…
А в реальности иногда случалось, когда утром один юноша уходил, в дверях встречался со вторым, который позволял Параше встать и умыться только после второй... перерывчик небольшой...
<p>
</p>
***
Сон Параши
<p>
</p>
И снится ей: она доисторическая женщина мезозойской культуры, белокурая белая стройная спортсменка, кроманьонка и просто красавица, вся одежда — фиговый листок на манде, собирает коренья. К ней крадутся три динозавра с нехорошими намереньями, она бросает плетюху и даёт стрекача, оторвалась — и тут же угодила в лапы лохматых, небритых, на лицо ужасных, темнокожих охотников-неандертальцев из соседнего племени.
Их двенадцать, все они сразу захотели её, у всех встали на неё здоровенные члены, они окружают её, сопротивление бесполезно, разложили прямо на камнях, сорвали последнюю одежду, выстроились в очередь, и е…ут, е…ут её с первобытной страстью, и орут, как Тарзан в джунглях. Она добросовестно подмахивает. Когда двенадцатый кончил, они утратили бдительность, заспорили, кто будет первый второй раз, решили бросить жребий, она дала дёру. Шансов догнать
у них не было. На бегу сорвала лист смоковницы и прикрыла наготу, восстановив утраченную одежду.
Добравшись до своего племени, рассказала о приключении своим подружкам, им оставалось только позавидовать.
...Просыпается. Её е…ёт всё тот же Вася.
— Как же вы мне надоели, каждый день одно и то же, никакой фантазии. И зачем я только сбежала от неандертальцев? Как же нежно они меня любили и хотели ещё и ещё...
<p>
</p>
***
Никто ни разу не признался, чем они с ней занимались, иногда до утра, на расспросы отвечали:
— Пьём чаи-лимоны, говорим за жизнь, она знакомит нас с Пятикнижием Моисея и с Ветхим Заветом...
Мой дом в селе был через два дома от крайнего дома Прасковьи Чугуновой, я был слишком мал, чтобы попытаться быть четвертым, поэтому побывать на пиру буйных интимных страстей не пришлось, пьянящий мёд Параши не вкушал, пиво не пил, усы не мочил.
Я познал прелесть интима только после восемнадцати — в подростковом возрасте не довелось, — аккурат перед отъездом в город Таганрог: соседка принудила меня в бане, а я перед этим принудил её младшую прямо в её горнице три раза и ошибочно думал, что поимел за ночь всех троих соседских дочек. Потом ещё трижды было с младшей, когда она ходила в лес за орехами, грибами и земляникой. Я выслеживал её, она бросала корзинку и давала дёру, а устав от погони, останавливалась, ложилась на кучу сухого мха и зажмуривалась...
<p>
</p>
***
Так что случай у нас в Навашине, когда Вовка Мальков поимел свою бабушку Нюру и проболтался Федьке Кочеткову, не исключение, а почти правило:
— А я уже неделю как бабу Нюру е…у, раз, а то и два за ночь. Первая моя женщина, ох и сладкое, оказывается, дело, особенно в конце, обалденно приятно, а как хочется потом ещё и днём. Она уже бегает от меня, да всегда догоняю; ежели встал, удержаться невозможно, она крутится, вертится, говорит: «Нет-нет, днём не дам, могут застукать, всё видно, подожди до ночи», — но, заполучив х…й в свою п…ду, преображается, лицо молодеет и сияет от восторга.
— Да как же ты её уговорил? Я своей намекнул — отхлестала мокрой тряпкой. «Охальник, — говорит, — чего удумал — «дай разок». Грех это, что я на исповеди батюшке скажу? Да и стара я для этого дела».
— А у нас само собой случилось, я не просил и не надеялся, но знал, что по окончании школы некоторые выпускники е…ут своих тётушек, получают после последнего звонка первый урок интима, но у меня подходящей тёти нет, а чтоб со своей бабушкой — и думать не смел.
А она пригласила на печку спать, хотя вместе мы на печке спим только зимой. Заснул у неё под боком, как всегда. Просыпаюсь — батюшки, на ней лежу и вместе е…ёмся, только полати трещат. И всё это как-то отвлечённо, будто не с нами происходит, как во сне, будто не мы, оба зажмурились, и тогда нам не стыдно.
А как оказался мой х…й у неё в п…де, убей не знаю. Утром опять на неё залез, это уже помню, начал её развращать и совращать: «Дай ещё, ещё раз хочу, сил нет как хочу...» И как ляжки ей раздвинул, и как х…й туда вставлял, теперь помню. Она сначала вроде против, но не очень, затем наоборот. Я от волнения промахиваюсь, не получается, а она
помогла в п…ду вставить и вроде как спит, но чуть-чуть подмахивает, а я уж не чуть-чуть, а на всю катушку дрючу её, и обоим приятно. Оказалось, у неё очень молодой и горячий канал, и х…й очень туго и плотно входил, первый раз думал — целку ломаю, потом, правда, канал разработал и х…й легко заскользил.
Всё молча, ни слова. Днём потеребил её за подол и помычал, она поняла без слов, села на стол, раздвинула ноги, я пристроился стоя, оба зажмурились — стыдно, но всё равно е…ёмся. И размечтались: она о прошлом, как в юности давала отрокам, а я о будущем, как буду проделывать это с отроковицами...
Насчёт греха моя Нюра говорит так: нет в е…ле никакого греха, а наоборот, делаем богоугодное дело, мол, даже первая женщина — Ева — подпускала и внуков, и правнуков, и они её познавали, по-нашему — е…ли. Тогда людей мало было, и братья женились на сёстрах, и Еву е…ли, кроме Адама, все родственники, включая правнуков, и бог одобрял — надо же людям размножаться, а тут без епли не обойтись... Ведь бог сотворил мужчину и женщину и повелел, чтоб мужской выступ проникал в женскую впадину без всяких ограничений по возрасту и родству.