— Я уже трижды кончила, мне довольно, заканчивай и ты, — ускоряла колебания до неистовства и вынуждала меня быстрее кончать.
И я облегчённо вливал в неё свою силу, затем скатывался с неё, и мы оба замирали. Теперь, чтобы повторить, Дуняша просто толкала меня в бок и шептала матерное слово:
— Давай ещё, е...и меня.
От такого слова писун мигом твердел.
К утру уже я просил:
— Дуняша, хочу ещё.
— Нет, — отвечала она, — я довольна, ты справился, молодец. Иди домой, придёшь через день, мамаша уйдёт на целый день в соседнее село, и моё тело на весь день в твоём распоряжении.
Теперь часто хожу к тёте Груне, она тут же уходит в огород, даёт нам поиграть. А я пристаю к Дуняшке, давай ещё полезем на печку.
— Вот дурачок, не обязательно лезть на печку, чтоб получить то, чего хочешь. Понимаешь, чего тебе надо?
— Да, понимаю, хочу вставить бобок в твою кунку и подвигать там — становится приятно и сладко, аж дух захватывает. Удивляюсь, такой он небольшой, а приятная дрожь по всему телу.
— Молодец, теперь смотри, я встала на четвереньки, заголила сарафан. Нравится моя попка? Видишь нижнюю дырку? Туда и суй, в верхнюю не суй, боженька не велит, туда суют только плохие дядьки, креста на них нет. Бобок-то затвердел уже, торчит?
— Давно уж твёрдый, как услышал «кунка».
— Теперь сам двигай туда-сюда. Я помогать не могу. Теперь запоминай: то, что ты делаешь, называется «е…шь тётю Дуню»… Господи, какая я тебе тётя — сестра, а сестру нельзя… Впрочем, и не сестра, а твоя девушка. А бобок знаешь, как называется?
— Знаю, но нам в школе говорили: нельзя так говорить при тётках, заругают.
— Теперь, когда вдуваешь мне сзади, буду тебя спрашивать: «Что ты там со мной делаешь, проказник?» Отвечай громко: «Я е…у тебя, красотка Дуняша». А мне и приятно, значит, я ещё молода и даже ублажаю тех, кто на 30 лет моложе.
И вот мы оба откинулись на половик, обессиленные и запыхавшиеся, а тут и тётя Груня вошла, хорошо хоть мы
успели, не застала нас, когда я Дуняшке задувал, как бобик с жучкой.
— Чего это вы на полу разлеглись и затихли?
— Да на печи жарко, мы на полу играли.
— Ну-ну, играйте, молодёжь, мне давно всё понятно, дело молодое, не буду вам мешать, наоборот, рада за вас. Гм, Геннадий, смотрю, взгляд у тебя мужской. Ох уж эти мужики, распробовал мою Дунечку, теперь хочешь всех баб поиметь; но я уже не гожусь для этих игр, давно уже отыгралась: теперь болячки да радикулит.
Но я нутром почувствовал, по глазам понял, что кокетничает, прибедняется, а сама хочет, — но виду не подал, подожду, решил, удобного момента и непременно завалю её, грех упустить такую кралю. При Дуне баба Груня охладила Генкин мужской взгляд, мол, не нужен мне уже мужчина. Как бы не так!
Вот Дуня ушла в Личадеево, у неё там делишки с мужиками. Генка пришёл, а тут только Груня. Генка недовольно ходит по избе — и вдруг шлёпнул Груню по п…де. И она покраснела: так сразу за самое сокровенное, чуяло её сердце, что придётся подменять Дуню, трусы не надела, чтоб меньше хлопот в случае, если... Какое если, ясно уже — вые…ут тебя, тётя Груня, чего двадцать лет не было... А может, и обойдётся, не решится юноша, всё же разница в возрасте почти 50… А он вона как, без слов за п…ду схватил...
И по-другому она заговорила, вместо отговорить начала намекать, что не против дать, да как-то стрёмно…
<p>
</p>
***
И начала она из Генки делать геронтофила.
— Слышал про бабулю Полину и внука Вовку Туркина? Там вообще разница в 60, но, к счастью для
Полины, для Вовки хватало одного раза, и он засыпал. Не то, что ты — первое время всю ночь с Дунечки не слезал, потом насытился и тоже одного раза хватало. Но случай между внуком и бабулей на селе не первый. То же проделал мой зятёк Петя с моей мамулей, там, правда, разница всего в 40.
А было так. В первую брачную ночь постелила молодым на сеновале, сама прилегла в избе, а мамке постелила в сенях, она пришла из соседней деревни. Как чуяла, что Петя сначала ко мне завалится, это объяснялось просто: за полгода до свадьбы мы друг друга совратили, и он иногда подкараулит меня, будущую тёщу, затащит в кусты, нае…ётся и идёт свой трактор заводить. Тут он кончил в меня два раза, я шепчу ему:
— Знаю, что семь раз за ночь можешь, но пора тебе на сеновал.
Он пошёл, но в сенях об мамку споткнулся. Нет чтобы извиниться и дальше топать, он ей ляжки раздвинул и «салазки» загибает. Она хоть и пьяненькая, но не ожидала, шепчет:
— Петюня, ты чего это затеваешь? Никак пое…ать меня хочешь? Так не положено, это неправильно, нет-нет, не дам, куда суёшь, паразит?
А он:
— Это в вашей деревне не положено, а в нашем селе только так и принято.
Слышу, е…ёт мамулю, аж сени качаются. А она бормочет:
— Ну и нравы у вас на селе, хосподи помилуй! Что деется?
И сил нет уже противиться, потому что удовольствие поймала. У нас в деревне с этим строго, ни одна тётка племяннику не даст, тем более бабка пареньку, который ей во
внуки годится — вся деревня осудит. Если только в большой тайне, никто чтоб не узнал. Даже если паренёк ровесницу уговорил и целку сломал, застукали или проболтались, ворота дёгтем обмажут. Так что на меня никто из молодых ни разу не взглянул. Не потому, что не хороша и не привлекательна, очень даже хороша, но юнцы старших уважают и побаиваются отказа. Был, правда, случай, даже в нашей пуританской деревне находятся смельчаки… Соседский мальчишка как-то пристал: возьми в баню с собой, спинку потру за так.