— Может, пройдемся пешком? Мне надо разрабатывать ногу, а то как тренироваться с мечом потом, — предложил Джоэл. — Да и дыхалка подводить стала после всех этих лежаний. А пыль архива не на пользу легким. Надо пройтись.
— Только если этот проныра не ждет персонально нас, — кивнул Ли, и они вышли за ворота.
— Всем посторонним на выход. Напоминаем, если вы не являетесь жителем Квартала Богачей, вы обязаны покинуть территорию за час до сигнала «отбой». Напоминаем, — механически возвестил местный громкоговоритель, а суровый привратник с ключами уже ожидал возле выхода, неодобрительно провожая чужаков косым презрительным взглядом.
Привычный Вермело обрушился иной реальностью, другим миром, где маячили стены с обветшалой гризайлью и в мостовой случались выбоины глубиной с колесо повозки. Ветхость города сдавила виски тяжелым ощущением неизбежной катастрофы: невозможно так долго скрывать за толстыми стенами, что внутри бедствующего города существует еще один, закрытый и почти запретный.
— Джоэл, Смерть смотрит на тебя сквозь закрытые веки, — раздался вдруг голос со стороны переулка, где вечерние тени уже соткали плотную завесу для взора, не позволяя разглядеть невысокий согбенный силуэт. — Смерть видит тебя через фарфоровую маску.
— Кто ты? Покажись! — вскинулся Джоэл, но заметил лишь сумрачного фантома в черной шали, метнувшегося за угол. В прежние времена, повинуясь долгу и любопытству охотника, он бы непременно попытался догнать. Но не теперь. Не теперь.
А где-то в подсознании мелькнул яркой вспышкой образ Каменного Ворона в огне, который вновь сражался со Змеем. И Джоэл не представлял, почему уверен, что это создание из кошмаров связано с загадочным призраком в черной шали.
— Ты с кем, Джо? — обеспокоенно спросил Ли.
— С ней… со старухой в черной шали!
— Джо, здесь никого нет. Знаешь, ты меня пугаешь. У тебя от бездействия мозг воспроизводит то, что травмировало твою психику в прошлом. Я вот читал об этом в библиотеке Цитадели как-то раз, и врачи предупреждали, что так может быть с тобой. И со всеми, кто пережил серьезное ранение, — Ли подошел вплотную и обеспокоенно нахмурился, его улыбка померкла на несколько мгновений, но тут же расцвела новыми красками: — Знаешь что? Забудь ты о старухах! Лучше объяснись с Джолин наконец. Вот скоро праздник Сбора Урожая. Ярмарка будет в Квартале Торговцев. Пригласи ее!
— Ей же нельзя покидать пекарню.
— А с тобой можно. Уман же велел тебе приглядывать за ней. Вытребуй разрешение у него, видишь, он вроде добрый. Велел приглядывать? Вот и приглядывай. Значит, пройтись с тобой можно будет. Давай, Джо, действуй!
Глава 30. Под сенью яблонь
День истекал соком спелого яблока. Солнце над крышами летело янтарной смолой, легко касаясь разноцветных флюгеров, едва уловимо вращаемых теплым ветром. Лето иссякало песком сквозь пальцы, и на полях полным ходом шли работы, к которым посменно привлекались труженики с фабрик и артели ремесленников из мастерских. Вермело не мог себе позволить, чтобы даже малая толика посеянных злаков и созревших плодов пропала, сгнила или стала добычей птиц и грызунов. Не разрешалось и людям без дела проникать в огражденные заборами сады.
— Ты уверен, Джо, что это хорошая идея? — спрашивал Ли в мансарде, завязывая перед зеркалом новое лиловое жабо.
— Ты же сказал вчера действовать. Вот я и действую. Разрешение от Умана получено, — лукаво поддел Джоэл.
— Да, но сады… Это ведь запретная территория.
— В честь праздника для меня станет разрешенной. Что я покажу Джолин на ярмарке такого, что она не видела?
— Ну, гадалок, например. Хотя дело-то твое, не мне указывать. Ладно, дружище, ты прав: действуй! — с душой сказал Ли, хлопая напарника по плечу. — А я и сам повеселюсь.
— Пойдем на ярмарку с тобой осенью, — пообещал Джоэл.
Праздник Сбора Урожая отмечался в Вермело два раза: перед началом работ и по завершению — в конце лета и в середине осени. По древним традициям считалось, что первые народные гуляния приносят извинения земле за то, что люди намерены притронуться к ее богатствам. Завершающие осенние торжества означали великую благодарность природе за то, что позволила собрать ее дары. И хотя в Вермело больше не верили в старинные обряды и сбор урожая начинали по мере созревания тех или иных плодов и злаков, но ярмарочные гуляния в Квартале Торговцев оставались одной из немногих радостей обычно угрюмых горожан.
Джоэл не участвовал в сборе урожая как охотник, хотя молодняк из академии отправляли наряду с рабочими. Зато опытным следователям полагались некоторые привилегии, которыми и хотелось воспользоваться.
«Вот и пекарня!» — думал Джоэл, когда неторопливо повернул на Королевскую Улицу. Он радовался, что теперь это строение не будит безотчетной ненависти и бессильной злобы, не нависает неразгаданной тайной. Теперь даже в Ловцах Снов не возникали омерзительные монстры. Хотелось верить, что половина из этих смутных образов принадлежала Зерефу Мару и его жене. Так взывала к отмщению и справедливости их нечистая совесть, о которой чета позабыла. Хотя часть кошмаров неизбежно относилась к беспокойным снам Джолин, но ныне образы химер померкли, истончились до смутных очертаний и едва ли могли кого-то устрашить.
Все возвращалось на свои места. Вещи, которые не должны пугать, больше не несли опасности: из пекарни доносился только чарующий аромат свежей выпечки. И Джоэл шел на него, как на верный ориентир, зеленой маяк светлой надежды.
— Джоэл!
Джолин встретила в дверях, и на губах ее играла улыбка. Она больше не напоминала осунувшуюся мумию, испитую усталостью непосильной работы и отчаянием заключенного. Теперь никто не дал бы ей больше ее реального возраста — двадцать пять лет, прекрасное время, расцвет молодости, по которому Джоэл порой скучал. Джолин же пришлось испытать в это благодатное время самые тяжелые испытания в своей жизни, и хотелось верить, что все они остались в прошлом. Теперь она улыбалась, почти как Ли — солнечно, ярко, совсем не таясь.
— Что же ты? Заходи! — беззаботно позвала она, и на щеках ее появились милые ямочки, к которым невольно потянулась рука Джоэла. Он дотронулся до ее лица мимолетно и привычно, хотя еще совсем недавно этот жест казался опасным, запретным. Теперь же в нем запечатлелась лишь их взаимная теплота.
— Привет, Джолин, здравствуй, дорогая моя, — прошептал Джоэл, целуя пахнущие мукой пальцы Джолин. Медленно, каждый поочередно, ведь никто не торопил.
Он и не догадывался, как приятно никуда не бежать, не стремиться ухватить хотя бы минуту покоя и безмятежной радости. Раньше даже нежность он позволял себе урывками, в коротких перерывах между бесконечными заданиями. Но верно сказал Ли: иногда следовало просто отдохнуть, не красть время у собственной безумной жизни, а наслаждаться его медленным течением, не опасаясь, что сигнал с башни в любой момент сметет малейшие спокойствие.
— Джо, почему ты так загадочно улыбаешься? — спросила Джолин, снимая белый фартук и вешая его на спинку стула. Теперь она сменила убогую серую робу на очаровательное бирюзовое платье, которое невероятно подходило к ее синим глазам. После освобождения от гнета Зерефа они наконец обрели искрящийся блеск, как сапфиры, очищенные от пыли.
— Да так, тобой любуюсь, — отозвался Джоэл, снимая сапоги, чтобы не натоптать на чисто вымытом полу. Став единоличной хозяйкой дома, Джолин поддерживала порядок лучше пекаря и его жены вместе взятых. Заговорщиков, похоже, ничуть не интересовало собственное дело, служившее лишь прикрытием. Джолин же всеми силами наводила красоту: расставляла цветы и горшочки с земляникой на подоконниках, вешала свежие занавески, просила как-нибудь помочь с побелкой фасада и ремонтом сгоревшего чердака.
— Будешь чай?
— Только пообедал. Точнее, позавтракал, — соврал Джоэл, не желая ничем обременять Джолин.
Она и так продолжала трудиться, пока ее едва ли не каждый день возили в Цитадель и задавали неприятные вопросы. Джоэла не пускали, не позволяли поддержать, успокоить, согреть. Только потом, когда все заканчивалось, Джолин тихонько плакала на его плече, доверчиво терлась лбом, как ребенок, словно молила спрятать от всего мира и больше никому не отдавать, не позволять делать больно. И Джоэл понимал, что еще не время чего-то просить. Они оба пережили слишком много боли. В такие дни он просто гладил ее по волосам и шептал бессмысленные слова успокоения, убеждая, что все закончилось.