Делегация собралась, к счастью, довольно быстро, даже не успел зажечься Красный Глаз, только Желтый немного померк. От шахтеров и ткачей выступали активисты движения рабочих. Они-то вечно и зачинали стачки, доказывая измотанному трудовому люду, что им живется хуже всех. Пожили бы месяц-другой в шкуре охотников без нормального сна и отдыха… Но официально считалось, что это высокооплачиваемая служба, более почетная, чем у покрытого пещерной грязью шахтера или ткача, отравленного цеховой пылью.
— Мы готовы! — объявили бунтовщики. И группа из десяти человек чинно вышла вперед. Охотники расступились, позволяя им пройти. На пропускном пункте каждого тщательно обыскали, но оружия никто не припрятал.
— Остальным предписываем разойтись! — провозгласил Уман.
— Нет! Только после того, как они вернутся живыми! — ответили лидеры восстания.
— Принято! — неожиданно пошел на сделку Уман. — Разрешаем остаться двадцати процентам собравшихся.
— Пятидесяти! Останется половина! Не меньше! — настояли лидеры, непонятно как собираясь подсчитывать точное количество соратников.
Джоэл старался запомнить их, зная, что после подавления бунтов этих безрассудных смельчаков зарежут в собственных постелях, по-тихому, под предлогом обращения в сомнов. Оставалось надеяться, что такую паскудную миссию не поручат ему для доказательства верности цитадели. Подумать только! Еще утром он едва не устроил революцию внутри собственной организации! Джоэл не верил себе.
А время все шло и утекало в вязкой неизвестности. Вскоре охотников разделили на две группы. Их с Ли и Энн отправили на крыши вокруг площади, Батлера пропустили в цитадель к врачам. Он отпирался и не хотел идти вместе с другими ранеными, но Энн убедила его, что уличные бои уже закончились. Джоэл надеялся: они не соврали другу.
Желтый Глаз постепенно сменялся Красным, должно быть, Змей здорово веселился, наблюдая, как его «игрушки» уничтожают друг друга. Змей Хаоса и раздора… не иначе, все от его козней. Но Джоэл достаточно прожил на этом свете, чтобы узнать: все зло в самих людях, а Змей просто обнажает его через оживление кошмаров.
Но, бродя по окрестным крышам Квартала Охотников в сопровождении военных арбалетчиков, он в сотый раз хотел крикнуть своему вечному врагу: «За что ты все это с нами делаешь? Зачем послал к нам своего Вестника?»
Так тянулась омерзительная пауза на крышах, ожидание с мечами и гранатами наготове. Делегаты от рабочего народа выискивали что-то в цитадели. В это время людской поток начал постепенно редеть и иссякать. Мародеров и откровенных бандитов хватали и уводили в темницы военные. Доставалось и тем, кто вовремя не выбросил запрещенное для гражданских оружие, например, арбалеты. На площади у ворот цитадели оставались наиболее активные протестующие. Они никого больше не атаковали, только держали плакаты. Часть из них объявила спонтанную голодовку до конца разбирательств. Другие все еще готовились в случае крамольных находок или ареста делегатов штурмовать ворота. Они совещались, украдкой передавая записки и оружие. Джоэл видел все это усиленным стимуляторами зрением. Охотники снова обкололись ими до предела, обновляя дозу каждые два часа, чтобы эффект продержался достаточно долго. В таком состоянии они сумели бы дать отпор недовольной толпе, и восставшие этого испугались, постепенно растекаясь по замершим улочкам полуденными тенями. «Усовершенствованный» охотник стоил десятка необразованных, необученных бунтарей. К вечеру на площади их скопилось около сотни, они заполняли все свободное пространство. Среди них мелькали даже женщины, позабывшие о домашнем очаге и детях. Впрочем, многие из них трудились на фабриках не меньше своих мужей. Теперь наравне с мужчинами они сжимали булыжники и вывороченные из заборов доски с торчащими гвоздями.
— Если вы не разойдетесь после завершения осмотра цитадели вашей делегацией, мы будем вынуждены применить силу! — прохрипел рупор из-за ворот. Где-то через полчаса ворота растворились. И из них с удрученно опущенными головами вышли народные делегаты. Как и ожидалось, они не нашли сверхсомнов.
— Теперь вы убедились, что цитадель не содержит никаких секретов? — с укором спросил через громкоговорители Уман.
— Да, — ответили делегаты и обратились к замершей в сумерках толпе: — В подвалах цитадели нет никаких секретов. Никаких сверхсомнов не обнаружено.
— Всем немедленно прекратить выступления и стачки! Расходитесь! Расходитесь! У вас есть полчаса, чтобы покинуть район вокруг цитадели! Расходитесь!
Голос Умана с трудом узнавался через помехи эфира громкоговорителей, но звучал убедительно. Джоэл невольно снова зауважал бывшего друга. Возможно, ему приходилось хранить тайну своего предшественника ради всеобщей безопасности. Не зря он предупреждал, что разглашение ужасной правды превратит город в бурлящий котел.
— Вермело вступает в трудные времена. Мы должны объединить усилия в борьбе с Вестником Змея! — провозгласили с часовых башен перед сигналом отбоя, хотя вряд ли кому-то удалось заснуть в эту тревожную ночь.
Джоэл уже догадывался, что через сутки многие дома тех, кто активнее всех выступал на площади, опустеют, а хозяева исчезнут либо в тюрьме гарнизона, либо в подвалах цитадели. Наверное, так реализовывался план по объединению людей. Да если бы!
В одном Уман точно не ошибался: Вермело ждали трудные времена.
Глава 20. Стены непонимания
Расколотое громом небо глохло полночной чернотой. Мелкая морось запорошила глаза, над городом пыжилась и кряхтела сухая гроза. После душного дня вновь приходила прохлада. Атмосферные массы сшибались, как бунтовщики с властями. Прошло уже трое суток с начала столкновений, и Вермело замер, застыл загнанным зверем, который вывалил язык, содрогаясь от тяжелого судорожного дыхания.
Уже три дня охотники почти не спали, сутками помогая военным охранять порядок. На каждой улице установили блокпосты, досматривали обозы и рикш, торговцев с поклажей и прачек, идущих к озеру. Громкоговорители с башен напоминали, что в Вермело отныне нельзя собираться в группы больше двух-трех человек. Накладывался полный запрет на публичные шествия, а за организацию стачек грозила смертная казнь.
Квартал Охотников пострадал меньше, чем опасался Джоэл. Треуголка Ли не сгорела, хотя в его комнату явно кто-то врывался, ища несметные богатства, но только перекидал и перепутал всю одежду. Ли долго морщился, наспех наводя порядок. Мансарде Джоэла повезло еще больше: мародеров, очевидно, кто-то спугнул. Вот только на первом этаже они успели похозяйничать.
— Что там с твоим соседом? Мертв? — спросил Ли, когда они смогли вернуться в дом. Дверь своротили с петель, мебель порубили. На кухне у потухшего камина сидел, привалившись к серому кирпичу, старик-сосед в своих неизменных серых кальсонах. Похоже, он тянулся к одежде, скинутой на пол вместе с прочими вещами. Возможно, искал и оружие, надеясь дать отпор, как в прежние дни службы.
— Не вынес потрясения, — заключил Джоэл, склоняясь над трупом. Побоев или ножевых ранений старику не нанесли, не успели. Стянули какую-то утварь, наследили грязными сапогами и, очевидно, поспешно скрылись. Все-таки до восточной части квартала бунтовщики и поджигатели почти не добрались. И все же не повезло именно соседу Джоэла. Старика просто хватил удар, а выглядел-то он сварливым крепышом. Сознание его смерти осыпалось смутным неверием в реальность случившегося.
— Мне жаль, — нахмурился Ли.
— Мы не общались, — возразил Джоэл, но закрыл глаза покойному и согласился: — Да, все же… жаль его.
Через сутки, когда все пожары потушили, а блокпосты исправно ловили остатки бунтовщиков, Ли осторожно спросил:
— Может, я перееду к тебе? Ну, вот туда, на первый этаж. Там ведь сейчас никого? А то мне в квартирке своей как-то противно стало. Все мои вещи облапали и потоптали. По углам нагадили. Просто так, назло.