– Может, и о польских, – согласно кивнул генерал граф Толстой – начальник департамента военных дел, усаживаясь на своё место за круглым столом. Даниил познакомился с ним, когда Николай очередной раз насел на него насчёт всякого военного. И бывший майор, уставший уже от подобных наездов, не придумал ничего лучшего, как разразиться общевойсковыми уставами. Да-да – Дисциплинарным, Строевым, а также Внутренней и Гарнизонной и караульной службы. Потому что других он и не знал. Он же ни дня не служил в боевых частях… а в его собственной службе правоустанавливающими документами являлись не уставы, а всякие Положения и соответствующие приказы Службы тыла. Вот он и выдал всё, что помнил… Хотя помнил он не так уж и много. И, если бы ему не приходилось регулярно принимать зачёты у подчинённых офицеров и прапорщиков по этим самым уставам – наверное, он вообще не вспомнил бы ничего. Однако – вспомнил. Пусть и дай бог треть от того, что было в них написано… Но даже то, что вспомнил, привело генерала от инфантерии Толстого в настоящий восторг. Он прямо-таки смаковал чеканные формулировки:
Неприкосновенность часового заключается в:
особой охране законом его прав и личного достоинства;
подчинении его строго определённым лицам – начальнику караула, его помощнику и своему разводящему;
в обязанности всех лиц беспрекословно выполнять все требования часового, определяемые его службой;
в предоставлении ему права применять оружие в случаях, указанных в Уставе Гарнизонной и караульной службы…
– Ах, какие формулировки! Прям гранит, да нет – сталь, булат! Вот лучше и сказать нельзя!
Ну ещё бы – эти формулировки оттачивались даже не годами – столетиями…
– Ох, – вздохнул, вероятно, самый высокопоставленный чиновник империи на текущий момент – граф Литта. Итальянец в настоящее время являлся председателем едва ли не самого важного департамента Госсовета – государственной экономики, но Даниил с ним был знаком весьма слабо. Как-то не сильно они с ним пересекались всё это время… – Сколько вреда этот мятеж нанёс. Всё хозяйство страны в расстройство пришло… И Государь так до сих пор от гнева не отошёл. Давеча письмо его перечитывал – так он пишет: «Ежели шляхетский корпус уже не был бы расформирован – разогнал бы его на хрен!» А ещё собирается извергнуть из перечня наград орден «Белого орла» и запретить танцевать на балах полонез. Мол, чтобы вообще никаких упоминаний о мятежниках…
– Это ж он ещё в самом начале писал, – тут же отозвался Кушников.
– Ну да, – закивал Литта, – я же сказал – перечитывал. – И всем стало понятно, что главной целью этого заявления Юрия Помпеевича было упомянуть факт того, что государь император пишет ему личные письма. Между тем граф повернулся к Даниилу.
– Ну а вы что скажете, уважаемый Даниил Николаевич? Вы с государем уже виделись после его возвращения. Даже ужинали семьями вчерась. Неужели даже упоминаний никаких не было?
– Нет. – Данька покачал головой. – Просто приказал, дабы я на сегодняшнем заседании непременно присутствовал, и всё.
– Ну так вы обычно не часто радуете нас своим посещением, – усмехнулся Кушников. – Настолько, что вам для сего, похоже, прямое указание императора требуется.
Данька пожал плечами.
– Просто не считаю себя достаточно компетентным для решения обсуждаемых здесь вопросов. Увы, господа, мне до вас и по опыту, и по возрасту, и по заслугам – как до Луны пешком, – добавил он немного лести. Ему в пень не упёрлись недоброжелатели подобного уровня…
– Как-как – до Луны пешком? – Граф Толстой весело расхохотался. – Вот любите вы, Даниил Николаевич, метко формулировать…
В этот момент двери залы распахнулись и внутрь стремительно вошёл Николай.
– Господа! Государь! – рявкнул князь Кочубей.
Все встали и склонились в глубоком поклоне.
Николай ворвался в зал в сопровождении ещё нескольких человек, среди которых были герои подавления польского мятежа генералы Дибич, Гейсмар, Паскевич и другие. Быстрым шагом обойдя огромный круглый стол, император добрался до своего кресла и опустился на него, нетерпеливо махнув рукой остальным.