— Он участвовал в покушении на вас, графиня. Не думаю, что его величество помилует мерзавца. Он и жив то до сих пор только потому, что суду лучше предоставить живых свидетелей.
— А когда же будет суд?
— Вы хотите на нём присутствовать? — барон искренне удивился.
— Конечно — нет! Я просто хочу знать, когда мне разрешать уехать из Парижеля.
— Я думаю, госпожа графиня, что ответ на этот вопрос вы держите в своих руках, — сухо ответил барон и тут же подумал: «Какой я болван! Я ей ответил так, как будто она канцелярский служащий, а не восхитительная девушка… Сегодня она не так недовольна моим присутствием, как обычно, а я всё равно веду себя как на допросе…»
Впрочем, все эти тревожные мысли так и остались при бароне — Николь не замечала его метаний совершенно искренне. Зато она, наконец, вытряхнула из пакета кучу бумаг и начла разбираться. Совершенно незаметно Андре де Сегюр возник сбоку от её кресла и принялся спокойно и подробно пояснять:
— Вот это — нужно будет передать сенешалю замка. Это распоряжение его величества об управлении графскими землями. На время отсутствия графа земли будут подчинены вам.
Николь испуганно подняла на него взгляд и спросила:
— На время отсутствия графа? То есть, вы считаете, что мой... он скоро вернётся?
— Нет-нет, госпожа графиня! Я не могу, не имею права рассказать вам все детали, но попытка подстроить вашу смерть — самое малое из преступлений Монферана. Вы можете жить совершенно спокойно — граф не вернётся.
Николь принялась перебирать бумаги дальше.
— Это письмо принцессы Евгении к вам, госпожа графиня.
Николь быстро пробежала взглядом по небольшой записке: принцесса выражала сожаление, что они не могут увидеться и желала госпоже графине всего самого доброго, требуя обещания, что как только скандал затихнет — Николь обязательно навестит её.
— Это — подорожные бумаги. То есть, разрешение от королевской канцелярии на возвращение в ваши земли. Но обратите внимание, госпожа графиня, — барон слегка нагнулся над сидящей женщиной и, прикрыв глаза, незаметно вдохнул слабый аромат пудры с нотками жасмина и запах самой Николь — свежий, яркий и молодой, как спелое яблоко. Этот запах дурманил ему голову, и взять себя в руки оказалось совсем не просто. — Здесь есть приписка от секретаря, заверенная малой королевской печатью. Видите? Его величество настаивал, чтобы я лично проверил отряд вашей стражи.
— Господин барон, капрал Туссен — человек, которому я доверяю полностью. Он вполне может…
— Госпожа графиня, я не могу спорить с королевскими указаниями.
Николь с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. Этот сухарь-барон, всегда действующий чётко, как знаменитые шванские часы, что украшали кабинет мужа, давил своим присутствием. И хотя мадам Жюли утверждала, что барон относится к ней со всей возможной деликатностью, самой Николь было сложно смириться с тем, что барон знает о ней так много.
«Что ж, хочется ему проверять солдат — на здоровье. Лишь бы побыстрее отпустили отсюда…»
— А вот это, госпожа графиня, письмо, написанное лично его величеством.
Николь развернула лист плотной, шелковистой бумаги, и прочитала с десяток обтекаемых и гладких фраз.
«Его величество сожалеет о том, что не может пригласить меня во дворец… и бла-бал-бла… и выражает желание назначить мне консультанта — барона Андре де Сегюра.»
— И что это значит, господин барон? Вы собираетесь поселиться в замке и давать указания сенешалю?
— Боюсь, мадам, у меня не будет столько времени. Но по приказу его королевского величества я буду появляться в ваших землях раз в полгода и следить, чтобы все налоги были уплачены, а сенешаль не обворовывал вас. В остальном вы вольны распоряжаться в замке так, как сочтёте нужным.
«Господи! Этот зануда и сухарь будет постоянно мотать мне нервы!»
Хотя Николь и получила разрешение покинуть столицу, но оставались ещё не завершённые дела, и потому графиня была вынуждена отложить отъезд в собственные земли почти на месяц.
Из этого месяца три дня ушло на то, чтобы пришёл в себя Гастон Шерпиньер. Эти дни бедный секретарь отлёживался в постели после ужасных испытаний в тюрьме и, под вздохи горничных, с аппетитом ел, много спал и не пренебрегал целебным грогом на вентерском вине, который самолично готовила для него мадам Жюли.
Со слов барона Сегюра Николь знала, что в общей камере месье Шерпиньер провёл всего два первых дня, а потом был переведён в отдельную. Узники в тюрьме сидели всякие, в том числе бывали и высокородные, и потому некоторая часть тюремных камер была оборудована достаточно прилично. Со слов того же барона, камера Шерпиньера больше всего напоминала комнату в придорожном трактире средней руки.