— …всё равно в следующем сезоне вы не сможете их носить. Они пригодятся вам для какого-нибудь домашнего праздника, но даже выйти в гости к соседям в прошлогодних туалетах будет неловко. Всё же вы графиня и ваш статус обязывает… А вот для баронессы де Божель здесь, в провинции, где эти туалеты ещё никто не видел… Уверяю вас, это будет прекрасное приданое! Конечно, понадобится добавить немного постельного белья и, может быть — посуды, но это точно обойдётся вам дешевле, чем, если вы заберёте госпожу баронессу с собой. Думаю, что стоит приказать заложить карету прямо сейчас, и я съезжу в город, чтобы разведать обстановку.
Вернувшись в замок немного успокоенная Николь отправилась на кухню. Ей нужен был более подробный отчёт от Евы о том, что и как происходит в замке. Заодно нужно был решить судьбу самих стариков: служанка и её муж были достаточно пожилыми. Конечно, они по-своему преданы Милене, но по-настоящему вести дом у них уже не хватает сил. А мачеха явно не из тех людей, кто позаботится о стариках.
Ева только что закончила есть и сейчас мыла посуду. Николь оглядела не слишком чистую кухню, но ей даже в голову не пришло выговаривать старухе за паутину в углу: служанке и так приходится не тяжело. Графиня уселась за стол и попросила:
— Ева, брось посуду и поговори со мной.
Служанка неторопливо вытерла мокрые распаренные руки длинным передником и держась за поясницу встала перед графиней.
— Садись, устала уже с утра топтаться.
— Да как же можно, барышня Николь… Ох, ты ж Осподи, всё-то я старая забываю! Госпожа графиня…
— Зови как раньше — барышня Николь, — отмахнулась от переживаний Евы графиня и, нетерпеливо указав на табуретку, повторила: — Садись-садись…
Разговор тёк неторопливо и, к удивлению Николь, сам собой свернул к будущей жизни Евы и Абеля.
— …домик это наследный маленький, но не сказать что б совсем уж никудышний. Вот я так и рассудила, что кажный день Татин мне здесь не нужна, а дому без хозяина худо будет. Приходит она когда два раза, когда три в седмицу, пол мыть помогает и стирает, а с одной коровой я и сама справляюсь. А поскольку так она и есть — неприкаянная, то мы с ней сговорились: она нас с Абелем досмотрит, а мы ей дом в наследство отпишем. Чай, она родня, а не просто так... Худо то, барышня Николь, что на наше место госпожа не найдёт никого. А так-то мы уже по весне и переехали бы к себе — Абель-то не столь работает, сколь с поясницей больной отлёживается…
Этот разговор снимал груз с души Николь. Понимание, что за старыми слугами будет кому присмотреть, обрадовало её настолько, что она даже не стала выговаривать Еве за то, что вторую корову и пару курей старуха отдала в тот самый свой домик.
— …девка она честная и что с молока и творога денег получит, всё складывает. А и мне с одной коровой полегче, да и ей какое-никакое дело есть. А только пока две коровы в хлеву были — госпожа баронесса всё требовала какой-то там сервиз для гостей. А какой сервиз, прости Осподи, ежли и в гости-то к ней никто не ездит! Очень вы хорошо сделали, барышня Николь, что тогда бумагу эту на меня подписали! Как второй коровы-то не стало — так госпожа и затихла. Привыкла творожок со сливочками есть, а булочку с маслом, на последнюю животину то и не покушалась. Хоть сперва и покричала и даже воровкой меня обозвала, а только на бумаге то самоличная ваша подпись! — с торжеством в голосе рассказывала Ева.
Николь поразилась, насколько старуха привязана к своей бестолковой хозяйке и решила, что как бы не сложилось с баронессой, а Еве она денег по любому оставит так, чтобы старики дожили в тепле и спокойствии, при своём хозяйстве.
Весь день Николь избегала беседы с мачехой, сославшись на то, что у неё мигрень и прогулка не помогла. И хотя госпожа баронесса рвалась ухаживать за падчерицей, Николь настояла, чтобы в комнате осталась только Клеменна.
Разговаривать с сестрёнкой приходилось шёпотом, потому что баронесса нет-нет, да и заглядывала к «больной», но Клементина уже сама понимала, что её мать ведёт себя как-то не правильно. Разумеется, критическое мышление у малышки не было слишком уж развито, но её от глупости спасала обыкновенная жалость: девочка видела, как тяжело вести хозяйство Еве и Абелю и в глубине души осуждала свою мать за то, что она лишний раз гоняет старуху, при этом не дозволяя самой Клементине хоть немножко облегчить труд служанки.
Девочка была настолько одинока, что ей не с кем было поделиться своими тайными мыслями и переживаниями и, хотя она старалась не жаловаться, но искреннее недоумение в её рассказе сквозило. Разумеется, по примеру матери она выспрашивала у Николь о том, как выглядит дворец и что носят придворные дамы, ахала и восхищалась описаниями интерьеров, но при этом в словах её не было зависти к чужому богатству: рассказ старшей сестры звучал для неё как сказка, а сказкам не завидуют.