Николь и мадам Жюли пришлось делить тесный и неудобный экипаж с деревянными скамейками с секретарём графа — месье Шерпиньером. И секретарь, и компаньонка, да и сама Николь прекрасно понимали, насколько омерзительно ведёт себя их сиятельство, но никто из них не мог себе позволить осуждать или обсуждать графа.
Поэтому почти всю дорогу внутри маленького холодного экипажа царило тяжёлое натянутое молчание. Господин секретарь искренне пытался помочь женщинам перенести этот путь легче, в меру возможностей заботился об их удобствах, но делал это с такой оглядкой на хозяина и так трусливо нервничал, что даже помощь его становилась натужной и не слишком приятной.
А Николь с сожалением размышляла о том, вспомнит ли осенью о её существовании принцесса Евгения. И если вспомнит, то сочтёт ли нужным потребовать у графа, чтобы на зимний сезон он привёз жену в Парижель.
Её жизнь в столице была пусть и не слишком весёлой, но, по крайней мере, достаточно безмятежной. Последние месяцы граф боялся её оскорблять и унижать, и она прожила их в тишине и мире. Но с отъездом наследника престола муж решил, что теперь пришло его время, и, как все жалкие и мелочные люди, испытывал искреннее удовольствие, унижая жену. Вряд ли в землях графа что-то пойдёт по-другому.
Николь размышляла о том, как она может вернуть их отношения к прежнему нейтралитету, и пока, увы, не находила выхода. По местным законам муж был в своём праве, а заступников у неё не было.
Особенно шокировавшая мадам Жюли история произошла за четыре дня до приезда. Кто знает, что именно не поделил граф со своей любовницей, чем она его прогневала, но, желая выказать ей своё неудовольствие, он остановил карету прямо посередь дороги, что-то приказал лакею, и его экипаж тронулся. А белокурую красавицу лакей проводил к экипажу Николь, помог подняться по ступеньке и захлопнул за ней дверь.
Дальше вновь ехали молча: месье Шерпиньер с бордовыми от неловкости щеками, сидящая рядом с ним молодая женщина, которая вытирала белой перчаткой разбитую нижнюю губу, распухающую на глазах, шокированная мадам Жюли, которая даже поддернула подол платья, дабы вновь прибывшая не зацепила её своими юбками, и Николь, которая посмотрела на побитую блондинку с сожалением, но заговорить так и не осмелилась.
Немного успокоившись и поняв, что губа больше не кровоточит, Ингрид затихла на своём месте, прекрасно понимая, что думают о ней соседи. В какой-то момент она подняла глаза и столкнулась взглядами с юной графиней. К удивлению блондинки, дама не стала морщить нос и выказывать своё омерзение, а робко и сочувственно улыбнулась любовнице мужа.
Компаньонка графини тут же откашлялась, недовольно нахмурив брови, и укоризненно посмотрела на хозяйку. Не желая подставлять графиню, Ингрид постаралась больше не встречаться с ней взглядами, разглядывая скучные пейзажи за окном. Но жалость и сочувствие молодой дамы чем-то зацепили белокурую красавицу.
Вечером граф, привычно заняв лучшую комнату в придорожном трактире, потребовал любовницу к себе, и с утра она снова ехала в его экипаже.
В дороге Николь видела несколько замков и дворцов, да и имела уже возможность оценить великолепие дворца королевского, но жилище графа искренне потрясло её. Это был огромный, просто огромный семибашенный замок с таким количеством комнат, залов и переходов, лестниц, потайных каморок и заброшенных частей, что здесь вполне мог бы разместиться небольшой городок тысяч на пять-шесть жителей.
То крыло, в котором, пусть и временно, только в летний сезон, проживал граф, блистало чистотой, золотом и огромными стёклами. Николь видела его только мельком, когда лакей распахнул роскошные резные двери, встречая хозяина.
Её же слуги отвели в комнату одной из башен. Комнату чистую и даже проветренную, но холодную и довольно убогую. И вряд ли раболепно кланяющиеся слуги были виноваты в этом. Скорее всего это был приказ графа, только уточнять у него никто не рискнул. Месье Шерпиньер распорядился, чтобы все сундуки и вещи госпожи графини и мадам Жюли были перенесены в башню, а затем, несколько раз извинившись, исчез в глубинах замка. Туда же, в эту раззолоченную роскошь, слуги торопливо сносили сундуки самого графа и Ингрид.
Наконец-то Сюзанна, которая всю дорогу тряслась где-то в последней телеге с остальными слугами, смогла оказать помощь графине. Девушке и самой досталось в дороге: никто не заботился о том, чтобы лакеев и камеристку хорошо кормили или хотя бы предоставили им тёплую воду для мытья. Да и ночевать приходилось, как правило, где-нибудь на сеновале или в конюшне.