— Нет-нет, дон Санто-Аливарес, почти все наши договорённости остаются в силе. Я просто передумал переезжать в Эспанию! Мне кажется, что у меня появился прекрасный вариант утвердиться при дворе во Франкии!
— Как интересно… — задумчиво протянул эспанец, — что ж, я с удовольствием выслушаю ваш рассказ, дорогой граф.
— Вы знаете, благородный дон, что я всегда изо всех сил помогал вам и награда, которую вы обещали, она, конечно, велика! Но всё же Эспания для меня — чужая страна. А я нашёл юную особу, которая, если станет моей женой, позволит мне утвердиться при франкийском дворе и по-прежнему оказывать вам дружеские услуги.
— Юную особу, которая, если станет… — задумчиво повторил за графом эспанец. — А позвольте, дорогой друг, узнать имя этой прекрасной особы.
— Это совершенно удивительная девушка, занимающая при дворе особое положение и поэтому…
— Имя! — резко прервал его эспанец.
— Графиня Леони де Рителье… — почему-то шёпотом произнёс граф. Взгляд собеседника пугал его так, что язык примерзал к гортани.
Некоторое время в комнате царила тишина, а дон внимательно рассматривал узор на черенке серебряной вилки и графу стало немножко легче от того, что эти чёрные пронзительные глаза не наблюдают сейчас за ним с холодным и жутким интересом. А затем эспанец отложил вилку в сторону и с мягкой улыбкой сказал:
— Мой дорогой Клод, за время нашего сотрудничества я искренне полюбил вас и буду только рад помочь вашему счастью. Разумеется, в ответ на некоторые ваши услуги...
Глава 49
После ухода дона Аливареса граф некоторое время сидел у камина, томно прикрыв глаза и отдыхая. Затем в дверь тихонечко поскреблись и он, не поднимая уставших век, произнёс:
— Входи, Жоржетта.
Мадам скользнула в комнату, привычно поставив на стол большой кувшин горячего крепкого грога: все привычки своего давнишнего любовника она знала наизусть и так же знала, что после ухода эспанца граф будет не в настроении. Но если его вовремя утешить, и дать парочку советов — можно будет заработать ещё несколько золотых. Не то, чтобы мадам Жоржетта бедствовала или сильно нуждалась в этих монетах, но она и благоденствовала исключительно потому, что всю жизнь руководствовалась одним девизом: деньги — важнее принципов!
В глубине души опытная мадам презирала этого напыщенного глупца, что, впрочем, совсем не мешало ей регулярно тянуть с него золото. Точно так же, как и со всех остальных своих «друзей».
Таких друзей, обладающих в её доме некоторыми привилегиями, за которые, впрочем, им всегда приходилось платить по самой высокой цене, у мадам Жоржетты было несколько. Разумеется, ни при каких условиях такой глупец как де Монферан не смог бы сам попасть в число «особенных» знакомых. Но протекцию ему составил несколько лет назад сам дон Санто-Аливарес. Эспанец всегда очень щедро платил за все свои хотелки и мадам не смогла отказать в такой малости.
Сейчас ей было уже тридцать восемь лет, и она дала себе слово, что после сорока бросит, а точнее — продаст своё прибыльное дельце и отправится в собственное поместье, подальше от столицы, где будет вести жизнь богатой провинциалки, вовсе не лишённую приятностей. Однако, наряду с практичностью, характеру мадам была присуща ещё и некоторая жадноватость, а потому, напоследок, она не отказывалась от выгодных дел. Стать любовницей, другом и советчиком графа де Монферана оказалось очень выгодным дельцем. Поскольку оплата шла и от эспанца, и от самого графа, то и условия «дружбы» мадам выполняла свято, обо все докладывая эспанцу.
Мадам всегда весьма тщательно следила за своим телом и лицом и потому больше тридцати ей не могли дать даже враги. Разве что некоторая излишняя полнота портила цветущий облик хозяйки салона. Впрочем, эта самая полнота полностью искупалась нарядами от лучших парижельских модисток и искусством выбирать корсеты — самой мадам.
Она так ловко устроилась на стуле, где получасом раньше восседал эспанец, что атласная юбка платья «нечаянно» зацепилась за резную ножку стола и слегка задралась, показывая изящную ножку в вермильоновом* чулочке и замшевой туфельке. Впрочем, на графа это не произвело особого впечатления и, поняв, что манёвр не сработал, мадам ловко и незаметно поправила юбку.
— Ты чем-то опечален, Клод? — голос Жоржетты был одним из её достоинств. Бархатистый, мягкий и какой-то обволакивающий, много лет назад он заставлял мужчин терять голову, зачастую — вместе с кошельком. Сейчас же в нём чувствовалась не просто дружеская, а почти материнские ласка и забота, на что мужчины реагировали с той же силой, но теперь — с немного другим настроением.