Подруги шли вдоль пустых прилавков ко второму выходу с рынка: там, сквозь распахнутые ворота, была видна толпа, занятая непонятно чем. Николь тянула туда подругу, а Ингрид недовольно морщила носи и спрашивала:
— Ну что ты там хочешь увидеть?! Поехали лучше на Мясную улицу. Там есть очень хорошая пекарня и можно купить горячие булочки с маком и мёдом. Вкуснее даже в замке не пекут!
Рынок был почти одинаковым в длину и в ширину и, оглянувшись, Николь поняла, что занято даже меньше половины прилавков. Но там, впереди, была шумящая и гомонящая толпа, и ей очень хотелось узнать, что там происходит. Они уже почти дошли до распахнутых ворот, возле которых дремал кутающийся в старый суконный плащ пожилой сторож рынка и, наконец, Николь, нетерпеливо топнув ногой на еле плетущуюся Ингрид, спросила:
— Да что ты упираешься?! Я просто посмотрю, чем заняты люди, вот и всё.
— В такой толпе полно карманников, а ты сама уговорила оставить охрану у кареты, — Николь брезгливо подобрала платье и переступила через небольшую кучку свежего конского навоза. — Ты понимаешь, что если с тобой что-то случится… — она вздохнула и укоризненно покачала головой.
До плотно стоящей толпы человек в триста, не меньше, оставалось ещё метров тридцать: из ворот они вышли на небольшую площадь, мощёную крупным булыжником. Ингрид остановилась, явно недовольная настойчивостью графини, но в то же время не рискуя оставить её одну.
— Ты же видишь, что на виселицах никого нет… Значит, сегодня будет только порка.
Николь, бежавшая метров на пять впереди приятельницы, резко остановилась, так же резко развернулась к ней и растерянно глядя на Ингрид спросила:
— Какие виселицы?
— Ты что, никогда на казни не присутствовала? — удивлённо вскинула брови подруга. — Ну вон же, на помосте две…
Николь снова так же резко развернулась, глядя на теснящуюся и глазеющую на что-то толпу, и только сейчас увидела, что высоко над их головами из крепких брёвен сложено что-то вроде буквы «П». Догнавшая её Ингрид обычным спокойным голосом поясняла:
— Это место — что-то вроде Гремской площади в Парижеле. Здесь казнят убийц, насильников и прочий сброд. Но раз на виселицах нет верёвок, значит сегодня наказывают малолетних преступников, — глядя на недоумённое лицо Николь, она пояснила подробнее. — Мелкие нищие сбиваются в стаи и воруют всё подряд. Когда их ловят — судья прописывает каждому из них десять ударов кнута. Ну, это если поймали в первый раз. А если во второй — тут уж всё зависит от судьи и от того, насколько этот вор крепок. Тех, кто поздоровее, могут и на каторгу сослать. Раньше за вторую попытку отрубали руку, но лет двадцать назад, в память о покойной королеве, его величество отменил этот закон и рук теперь детям не рубят, только взрослым. Да, что с тобой, Николь?!
Николь чувствовала, как в её тихое скучное и болотно-однообразное существование вливается что-то жуткое, то, что она не могла и не хотела понять…
— Николь! Да тебе плохо что ли?! Ты белая вся… Пойдём, пойдём скорее, я посажу тебя и… — перепуганная Ингрид подхватила почти обмякшую графиню под руку и потащила назад, в сторону рынка. Туда, где остались карета и охрана. Николь шла медленно и была какой-то вялой, как будто не очень понимала, где находится и что происходит вокруг.
Они уже почти дошли до ворот, когда оттуда, с места наказания, взвился в небо истошный, какой-то почти звериный крик…
Толпа шумно загудела, как большой и жуткий зверь, а Николь, резко остановившись, почему-то очень тихо, сиплым голосом, спросила:
— Это… Это что?! Это правда … ребёнок?
Растерянная Ингрид кивнула, соглашаясь, и тут же крикнула на сторожа резко и зло:
— Эй! Старик! Не видишь, моей горничной худо! Иди сюда. Помоги мне!
— Мне надо туда... Туда... Прекратить это... — Николь, внезапно, начала резко вырываться из рук поддерживающей её Ингрид.
Старик неторопливо встал, но не успел сделать и шага, как дикий вой повторился…
С лица Николь окончательно пропала краска, глаза закатились, и она как-то медленно и неторопливо улеглась у ног любовницы собственного мужа прямо на стылый камень. Выпавшее из рук графини яркое яблоко мячиком запрыгало по земле...
*Порошок из мумии — примерно в XII веке, когда запасы импортного природного битума /то, что мы называем мумиё/ истощились, слово mummia, употребляемое в медицинских трактатах, было ошибочно истолковано как «мумия», и его смысл стали обозначать так: «чёрная смолистая выжимка, соскобленная с забальзамированных египетских мумий». В XVI веке Египет запретил вывоз мумий и недобросовестные европейские аптекари начали продавать поддельные мумии, приготовленные путём бальзамирования и высушивания свежих трупов. В средние века этой дрянью лечили все подряд: от поноса до простуды. Датский монарх Кристиан IV, чтобы излечиться от эпилепсии, добавлял порошок в еду. Причём использовал для этого исключительно черепа древних египтян. А ещё поддельное мумиё использовали как афродизиак.