Генрих сидел, закрыв глаза, и с величественным и глубокомысленным видом индийского божества позволял производить со своей особой все эти манипуляции.
— Сен-Люк, — бормотал он, — где же Сен-Люк?
Сен-Люк вошел. Шико взял его за руку и подвел к королю.
— Держи, — сказал он Генриху III, — вот он, твой дружок Сен-Люк. Прикажи ему помазаться или, правильнее сказать, вымазаться твоей помадой, ибо, если ты не примешь этой необходимой предосторожности, случится беда: либо тебе, пахнущему так хорошо, будет казаться, что он дурно пахнет, либо ему, который ничем не пахнет, будет казаться, что ты слишком уж благоухаешь. Ну-ка, подайте сюда гребенки и притирания, — добавил Шико, располагаясь в большом кресле напротив короля, — я тоже хочу намазаться.
— Шико! Шико! — воскликнул Генрих. — У вас очень сухая кожа, она потребует изрядного количества помады, а ее и для меня-то едва хватает; у вас такие жесткие волосы, что у моего гребня все зубья поломаются.
— Моя кожа высохла в непрестанных битвах за тебя, неблагодарный король! И кудри мои жестки только потому, что ты меня постоянно огорчаешь, и от этого они все время стоят дыбом. Однако, если ты отказываешь мне в помаде для щек, то есть для моей внешней оболочки, пусть будет так, сын мой, вот все, что я могу сказать.
С видом человека, не расположенного развлекаться шуточками столь низкого пошиба, Генрих пожал плечами.
— Оставьте меня в покое, — сказал он, — вы несете вздор.
Затем повернулся к Сен-Люку.
— Ну как, сын мой, прошла твоя голова?
Сен-Люк поднес руку ко лбу и жалобно вздохнул.
— Вообрази, — продолжал Генрих, — я видел Бюсси д’Амбуаза. Ай! Сударь, — воскликнул он, обращаясь к парикмахеру, — вы меня обожгли!
Парикмахер бросился на колени.
— Вы видели Бюсси д’Амбуаза? — переспросил Сен-Люк, внутренне трепеща.
— Да, — ответил король, — можешь ты понять, как эти растяпы, которые на него впятером набросились, ухитрились упустить его? Я прикажу колесовать их. Ну а если бы ты был с ними, как ты думаешь, Сен-Люк?
— Государь, вероятно, и мне посчастливилось бы не больше, чем моим товарищам.
— Полно! Зачем ты так говоришь? Ставлю тысячу золотых экю, что на каждые шесть попаданий Бюсси у тебя было бы десять. Черт возьми! Надо посмотреть, как это у тебя получается. Ты все еще дерешься на шпагах, малыш?
— Ну, конечно, государь.
— Я спрашиваю, часто ли ты упражняешься в фехтовании.
— Почти ежедневно, когда здоров, но когда болею, я ни на что не гожусь.
— Сколько раз тебе удавалось задеть меня?
— Мы фехтовали примерно наравне, государь.
— Да, но я фехтую лучше Бюсси. Черт побери, сударь, — сказал Генрих брадобрею, — вы мне оторвете ус.
Брадобрей упал на колени.
— Государь, — попросил Сен-Люк, — укажите мне лекарство от болей в сердце.
— Ешь побольше, — ответил король.
— О государь, мне кажется, вы ошибаетесь.
— Нет, уверяю тебя.
— Ты прав, Валуа, — вмешался Шико, — я и сам испытываю сильные боли не то в сердце, не то в желудке, не знаю точно где, и потому выполняю твое предписание.
Тут раздались странные звуки, словно часто-часто защелкала зубами обезьяна.
Шико, в одиночку проглотив обильный ужин, заказанный им на двоих от имени короля, весело лязгал зубами, поглощая содержимое чашки японского фарфора.
— Вот как! — воскликнул Генрих. — Черт возьми, что вы там делаете, господин Шико?
— Я принимаю помаду внутрь, — ответил Шико, — раз уж наружное употребление мне запрещено.
— Ах, предатель! — возмутился король и так резко дернул головой, что намазанный помадой палец камердинера угодил ему прямо в рот.
— Ешь, сын мой, — с важностью проговорил Шико. — Я не такой деспот, как ты. Наружное или внутреннее — все равно я тебе разрешаю оба употребления.
— Сударь, вы меня задушите, — сказал Генрих камердинеру.
Камердинер упал на колени, как это проделали до него парикмахер и брадобрей.
— Пусть позовут капитана гвардейцев! — закричал Генрих. — Пусть немедленно позовут капитана!
— В зачем он тебе понадобился, твой капитан? — осведомился Шико. Он обмакнул палец в содержимое фарфоровой чашки и хладнокровно обсасывал его.
— Пусть он нанижет Шико на шпагу и приготовит из его мяса, каким бы оно ни было костлявым, жаркое для моих псов.
Шико вскочил на ноги и нахлобучил шляпу задом наперед.
— Тысяча чертей! — завопил он. — Бросить Шико собакам, скормить дворянина четвероногим скотам! Добро, сын мой, пусть он только появится, твой капитан, и мы увидим.