— Значит, ты одобряешь политику моего брата Карла Девятого?
— Отнюдь, поймите меня правильно, я привожу пример и добавляю: если позже мы найдем способ — не способ наказать беднягу-герольда, слугу или посла, а способ схватить за шиворот господина, вдохновителя, главу — великого и достославного принца, его высочество герцога Анжуйского, настоящего и единственного виновника, разумеется, вместе с тройкой Гизов, и заточить его в крепость более надежную, чем Лувр, — то, государь, давайте это сделаем.
— Вступление недурное, — сказал Генрих III.
— Чума на твою голову, а у тебя неплохой вкус, сын мой, — ответил Шико. — Так я продолжаю.
— Валяй!
— Но если он не направил к тебе посла, зачем ты разрешаешь мекать своим друзьям?
— Мекать?!
— Ты меня прекрасно понимаешь. Я сказал бы “рычать”, если бы существовала хоть малейшая возможность принять их за львов. Я говорю “мекать”, потому что… Послушай, Генрих, ведь, действительно, просто тошно глядеть, как эти молодцы, бородатые, что обезьяны из твоего зверинца, словно детишки, занимаются игрой в привидения и стараются напугать людей криком: “У-у! У-у-у!” А то ли еще будет, если герцог Анжуйский никого к тебе не послал! Они вообразят, что это из-за них, и станут считать себя важными птицами.
— Шико, ты забываешь, что люди, о которых ты говоришь, — мои друзья, мои единственные друзья.
— Хочешь проиграть мне тысячу экю, о мой король? — сказал Шико.
— Ну!
— Ты поставишь на то, что эти люди сохранят тебе верность при любом испытании, а я — на то, что трое из четырех будут принадлежать мне душой и телом уже к завтрашнему вечеру.
Уверенность, с которой говорил Шико, заставила короля, в свою очередь, задуматься. Он ничего не ответил.
— Ага, — сказал Шико, — теперь и ты призадумался, теперь и ты подпер кулачком свою прелестную щечку. А ты башковитее, чем я думал, сын мой, — вот ты уже и почуял, где правда.
— Ну, так что же ты мне советуешь?..
— Мой король, я советую тебе ждать. В этом слове заключена половина мудрости царя Соломона. Если к тебе прибудет посол, делай приятное лицо, если никто не прибудет, делай что хочешь, но, во всяком случае, будь признателен за это своему брату, которого не стоит, поверь мне, приносить в жертву твоим бездельникам. Какого черта! Он большой мерзавец, но он Валуа. Убей его, если тебе это нужно, но, ради славного имени, которое он носит, не позорь его, с этим он и сам вполне успешно справляется.
— Ты прав, Шико.
— Вот еще один урок, которым ты мне обязан. Счастье твое, что мы не считаем. А теперь отпусти меня спать, Генрих. Неделю назад я был вынужден спаивать одного монаха, а когда мне приходится заниматься такими упражнениями, я пьян потом целую неделю.
— Монаха? Не того ли достойного брата из монастыря святой Женевьевы, о котором ты мне уже говорил?
— Того самого. Ты еще ему аббатство пообещал.
— Я?
— Разрази меня Господь! Это самое малое, что ты можешь для него сделать после того, что он сделал для тебя.
— Значит, он все еще предан мне?
— Он тебя обожает. Кстати, сын мой…
— Что?
— Через три недели праздник Тела Господня.
— Ну и что?
— Я надеюсь, ты порадуешь нас какой-нибудь хорошенькой небольшой процессией.
— Я всехристианнейший король, и мой долг — подавать народу пример благочестия.
— И ты, как всегда, сделаешь остановки в четырех больших монастырях Парижа?
— Как всегда.
— Аббатство святой Женевьевы входит в их число, правда?
— Разумеется, я рассчитываю посетить его вторым.
— Добро.
— А почему ты спрашиваешь об этом?
— Просто так. Я, как тебе известно, любопытен. Теперь я знаю все, что хотел знать. Спокойной ночи, Генрих.
В эту минуту, когда Шико уже расположился соснуть, в Лувре поднялось страшное волнение.
— Что там за шум? — спросил король.
— Нет, решительно, Генрих, мне не суждено поспать!
— Ну так что же там?
— Сын мой, сними мне комнату в городе, или я покидаю свою службу. Слово чести, жить в Лувре становится невозможно.