— Ваше высочество, не ошибитесь в выборе!
— Я рискну, — сказал Франсуа, немного взволнованный, но пытающийся тем не менее держаться твердо.
— Не советую, ваше высочество, — сказал граф, — в ваших интересах.
— Но, подписываясь, я себя компрометирую.
— Отказываясь подписаться, вы делаете нечто гораздо худшее: вы себя убиваете.
Франсуа содрогнулся.
— И они осмелятся? — сказал он.
— Они осмелятся на все! Они слишком далеко зашли. Им надо добиться успеха любой ценой.
Вполне понятно, что герцог заколебался.
— Я подпишу, — сказал он.
— Когда?
— Завтра.
— Нет, ваше высочество, подписать надо не завтра, а немедленно, если вы решились.
— Но ведь господа де Гизы должны еще составить обязательство, которое я беру по отношению к ним.
— Обязательство уже составлено, разумеется, оно со мной.
Монсоро вынул из кармана бумагу: это было полное и безоговорочное одобрение известного нам плана. Герцог прочел его целиком, от первой до последней строчки, и граф видел, что, по мере того как он читал, лицо его покрывалось бледностью. Когда он закончил чтение, ноги его подкосились и он сел, вернее, повалился в кресло перед столом.
— Возьмите, ваше высочество, — сказал граф, подавая ему перо.
— Значит, я должен это подписать? — спросил принц, подпирая лоб рукою — у него кружилась голова.
— Должны — если вы хотите! Никто вас к этому не вынуждает.
— Нет, вынуждают, если вы угрожаете мне убийством.
— Я вам не угрожаю, ваше высочество, Боже меня упаси. Я вас предупреждаю, а это большая разница.
— Давайте, — сказал герцог.
И, словно сделав над собой усилие, он взял или, скорее, выхватил перо из рук графа и подписал.
Монсоро следил за ним, трепеща от ненависти и — надежды… Когда он увидел, что перо прикоснулось к бумаге, он принужден был опереться о стол; зрачки его, казалось, расширялись все больше и больше по мере того, как рука герцога выводила буквы подписи.
— Уф! — вздохнул Монсоро, когда все было закончено.
И, схватив бумагу таким же порывистым движением, каким герцог схватил перо, он сложил ее и спрятал между рубашкой и куском шелковой ткани, заменявшим в то время жилет, застегнул камзол и поверх него запахнул плащ.
Герцог с удивлением следил за ним, не в силах понять выражения этого бледного лица, по которому молнией промелькнула свирепая радость.
— А теперь, ваше высочество, — сказал Монсоро, — будьте осторожны.
— То есть? — спросил герцог.
— Не ходите по улицам в ночное время вместе с Орильи, как вы делали только что.
— Что это значит?
— Это значит, ваше высочество, что сегодня ночью вы отправились добиваться любви женщины, которую ее муж боготворит и ревнует так, что способен… да, клянусь честью, способен убить всякого, кто приблизится к ней без его разрешения.
— Не о себе ли, часом, и не о своей ли жене вы говорите?
— Да, ваше высочество. Раз уж вы угадали точнехонько с первого раза, я даже не стану пытаться отрицать этого! Я женился на Диане де Меридор, она принадлежит мне, и никому другому, даже самому принцу, принадлежать не будет, во всяком случае, пока я жив. И дабы вы твердо это знали, ваше высочество, глядите: я клянусь в этом моим именем на своем кинжале.
И он почти коснулся клинком груди принца, который попятился назад.
— Сударь, вы мне угрожаете? — воскликнул Франсуа, бледный от гнева и ярости.
— „Нет, мой господин, я только предупреждаю вас.
— О чем?
— О том, что моя жена не будет принадлежать другому!
— А я, господин глупец, — вскричал вне себя герцог Анжуйский, — я отвечаю вам, что вы предупреждаете меня слишком поздно: она уже принадлежит кое-кому.
Монсоро страшно вскрикнул и вцепился руками себе в волосы.
— Не вам ли? — прохрипел он. — Не вам ли, ваше высочество?
Ему стоило только протянуть руку, все еще сжимавшую кинжал, и клинок вонзился бы в грудь принца.
Франсуа отступил.
— Вы лишились рассудка, граф, — сказал он, готовясь позвонить в колокольчик.
— Нет, я вижу ясно, говорю разумно и понимаю правильно. Вы сказали, что моя жена принадлежит кому-то другому, вы так сказали.
— И повторяю.
— Назовите этого человека и приведите доказательства.
— Кто прятался сегодня ночью в двадцати шагах от ваших дверей с мушкетом в руках?
— Я.
— Очень хорошо, граф, а в это время…