— В это время?..
— … у вас в доме, вернее, у вашей жены был мужчина.
— Вы видели, как он вошел?
— Я видел, как он вышел.
— Из дверей?
— Из окна.
— Вы узнали этого мужчину?
— Да, — сказал герцог.
— Назовите его, — вскричал Монсоро, — назовите его, ваше высочество, или я ни за что не отвечаю!
Герцог провел рукою по лбу, и на губах его мелькнуло подобие улыбки.
— Господин граф, — сказал он, — даю честное слово принца крови, клянусь Господом моим и моей душой, через неделю я укажу вам человека, который обладает вашей женой.
— Вы клянетесь? — воскликнул Монсоро.
— Клянусь.
— Что ж, ваше высочество, через неделю, — сказал граф и похлопал рукой по тому месту на груди, где лежала подписанная принцем бумага, — через неделю, или… вы понимаете?..
— Приходите через неделю — вот все, что я могу вам сказать.
— Хорошо, так даже лучше, — согласился Монсоро. — Через неделю ко мне вернутся все мои силы, а когда человек собирается мстить, ему нужны все силы.
Он отвесил герцогу прощальный поклон, в котором нетрудно было прочесть угрозу, и вышел.
XLIII
ПРОГУЛКА К БАСТИЛИИ
Тем временем анжуйские дворяне, один за другим, возвратились в Париж.
Если бы мы сказали, что они приехали исполненные доверия, вы усомнились бы в этом. Слишком хорошо знали они короля, его брата и мать, чтобы помыслить, будто все может обойтись родственными объятиями.
У анжуйцев еще свежа была в памяти охота, которую устроили на них друзья короля, и после той малоприятной процедуры они не могли тешить себя надеждой на триумфальную встречу.
Поэтому они возвращались с опаской, пробирались в город незаметно, вооруженные до зубов, готовые стрелять при первом подозрительном движении; и по пути к Анжуйскому дворцу с полсотни раз обнажали шпаги против горожан, единственное преступление которых состояло лишь в том, что те позволяли себе поглазеть на проезжавших мимо анжуйцев. Особенно бесился Антрагэ: он винил во всех своих невзгодах господ королевских миньонов и дал себе клятву сказать им при случае пару теплых слов.
Антрагэ поделился своим планом с Рибейраком, человеком очень разумным, и тот заявил ему, что, прежде чем доставить себе подобное удовольствие, надо иметь поблизости границу, а то и две.
— Это можно устроить, — ответил Антрагэ.
Герцог принял их очень хорошо. Они были его людьми, так же как господа де Можирон, де Келюс, де Шомберг и д’Эпернон были людьми короля.
Для начала он сказал им:
— Друзья мои, здесь, кажется, собираются вас прикончить. Все идет к тому. Будьте очень осторожны.
— Мы уже осторожны, ваше высочество, — ответил Антрагэ. — Но не подобает ли нам отправиться в Лувр засвидетельствовать его величеству наше нижайшее почтение? Ведь в конце концов, если мы будем прятаться, это не сделает чести Анжу. Как вы полагаете?
— Вы правы, — сказал герцог. — Отправляйтесь, и, если хотите, я составлю вам компанию.
Молодые люди обменялись вопросительными взглядами. В это минуту в зал вошел Бюсси и кинулся обнимать друзей.
— Э! — сказал он. — Долго же вы добирались! Но что я слышу! Его высочество хочет отправиться в Лувр, чтобы его там закололи, как Цезаря в римском сенате? Подумайте о том, что каждый из миньонов охотно унес бы кусочек вашего высочества под полой своего плаща.
— Но, дорогой друг, мы хотим слегка приласкать этих господ.
Бюсси расхохотался:
— Там будет видно, там будет видно.
Герцог пристально посмотрел на него.
— Пойдемте в Лувр, — предложил Бюсси, — но только одни; а его высочество останется у себя в саду срубать головы макам.
Франсуа засмеялся с притворной веселостью. По правде говоря, в глубине души он был рад, что избавился от неприятной обязанности.
Анжуйцы нарядились в великолепные одежды.
Все они были знатными вельможами и охотно проматывали на шелках, бархате и позументах доходы от родовых земель.
Они шли, сверкая золотом, драгоценными камнями, парчой, встречаемые приветственными возгласами простолюдинов, чей безошибочный нюх угадывал за пышными нарядами сердца, пылающие ненавистью к королевским миньонам.
Но Генрих III не пожелал принять господ из Анжу, и они напрасно прождали в галерее.
И не кто иные, как господа де Келюс, де Можирон, де Шомберг и д’Эпернон, с вежливыми поклонами и с изъявлениями глубочайшего сожаления явились сообщить анжуйцам решение короля.