— Увы, Можирон, — ответил король, — солдат может действовать вслепую, но полководец — размышляет.
— Так размышляйте, государь, а нам предоставьте действовать, ведь мы всего лишь солдаты, — ответил Шомберг. — К тому же я не знаком с неудачей, мне всегда везет.
— Друг мой, милый друг, — прервал его печально король, — я не могу сказать того же о себе. Правда, тебе всего лишь двадцать лет.
— Государь, — сказал Келюс, — добрые слова вашего величества лишь удвоят наш пыл. Когда мы можем скрестить шпаги с господами де Бюсси, де Ливаро, д’Антрагэ и де Рибейраком?
— Никогда. Я это вам решительно запрещаю. Никогда, вы слышите?
— Простите нас, государь, простите, пожалуйста, — продолжал К ел юс, — но вчера перед обедом у нас состоялась встреча, слово дано, и мы не можем взять его обратно.
— Извините, сударь, — ответил Генрих, — говоря “я хочу” или “я не хочу”, король освобождает от всяких клятв и слов, ибо король всемогущ! Сообщите этим господам, что я пригрозил обрушить на вас всю силу своего королевского гнева, ежели вы осмелитесь с ними драться, и, чтобы у вас не было сомнений в моей решимости, я клянусь отправить вас в изгнание, коли вы…
— Остановитесь, государь, — сказал Келюс, — ибо если вы можете освободить нас от нашего слова, вас от вашего может освободить лишь Господь. Поэтому не клянитесь. Если из-за такого дела мы навлекли на себя ваш гнев и этот гнев выразится в нашем изгнании, мы отправимся в изгнание с радостью, ведь, покинув земли вашего величества, мы сможем сдержать свое слово и встретиться с нашими противниками на чужой земле.
— Если эти господа приблизятся к вам даже на расстояние выстрела из аркебузы, — вскричал Генрих, — я прикажу бросить их в Бастилию, всех четверых!
— Государь, — отвечал Келюс, — в тот день, когда ваше величество сделает это, мы отправимся босиком и с веревкой на шее к коменданту Бастилии мэтру Лорану Тестю, чтобы он заключил нас в темницу вместе с этими дворянами.
— Я прикажу отрубить им головы, черт возьми! В конце концов я король!
— Если с нашими врагами это случится, государь, мы перережем себе горло у подножия их эшафота.
Генрих долго молчал, потом вскинул свои черные глаза и сказал:
— В добрый час. Вот оно, славное и храброе дворянство!..Что ж, если Господь не благословит дело, которое защищают такие люди!..
— Не безбожничай… не богохульствуй, — торжественно провозгласил Шико, встав с постели и направляясь к королю. — Боже мой! Какие благородные сердца! Ну, сделай же то, чего они хотят; ты слышишь, мой господин? Давай назначь этим молодым людям день для поединка: займись своим делом, вместо того чтобы поучать Всевышнего, в чем состоит его долг.
— Ах, Боже мой! Боже мой! — прошептал Генрих.
— Государь, мы молим вас об этом, — сказали четверо молодых людей, склонив голову и опускаясь на колени.
— Хорошо, будь по-вашему. И верно: Бог справедлив, он должен даровать вам победу. Впрочем, мы и сами сумеем подготовить ее, разумно и по-христиански. Дорогие друзья, вспомните, что Жарнак всегда обязательно исповедовался и причащался перед поединком. Ла-Шатеньерэ великолепно владел шпагой, но он перед поединком искал забвения в пирах, празднествах, отправлялся к женщинам. Какой омерзительный грех! Короче, он искушал Бога, который, быть может, радовался его молодости, красоте, силе и хотел спасти ему жизнь. И вот Жарнак убил противника. Послушайте, мы исповедуемся и причастимся. Если бы у меня было время, я послал бы ваши шпаги в Рим, чтобы их благословил его святейшество. Но у нас есть рака святой Женевьевы, она стоит самых лучших реликвий. Попостимся вместе, умертвим свою плоть, отпразднуем великий день Святых даров, а наутро…
— О! Государь, спасибо, спасибо! — вскричали молодые люди. — Значит, через неделю.
И они бросились в объятия короля, который еще раз прижал их к сердцу и, проливая слезы, удалился в свою молельню.
— Условия нашего поединка уже составлены, — сказал Келюс, — остается только вписать в них день и час. Пиши, Можирон, на этом столе… и пером короля, пиши: “В день после праздника Святых даров”.
— Готово, — сказал Можирон. — Кто будет герольдом и отнесет это письмо?
— Я, если вы пожелаете, — сказал Шико, подходя. — Только я хочу дать вам совет, малыши. Его величество говорит о посте, умерщвлении плоти, раке святой Женевьевы… Все это великолепно во исполнение обета — после победы, но я считаю, что до победы вам будет полезнее хорошая еда, доброе вино, восьмичасовой сон в полном одиночестве, в дневное или ночное время. Ничто не сообщает руке такой гибкости и силы, как трехчасовое пребывание за столом, коли не напиваешься допьяна, разумеется. В том же, что касается любви, я, в общем, поддерживаю короля. Слишком уж она разнеживает, и будет лучше, если вы от нее воздержитесь.