— Каком?
— Пусть ваше величество повелит накрыть столы, созвать придворных, и, ей-Богу, мы славно потанцуем.
— Сен-Люк! Сен-Люк! — вскричал король, охваченный ужасом.
— В чем дело? — сказал Сен-Люк. — Я хочу подурачиться сегодня вечером. А у вас, государь, нет желания выпить и поплясать?
Но Генрих не отвечал. Его дух, порой столь жизнерадостный и бодрый, все больше и больше омрачался, казалось, король борется с какой-то тяготившей его тайной мыслью; так птица, к лапке которой привязан кусок свинца, не может взлететь и тщетно хлопает крыльями.
— Сен-Люк, — наконец произнес король замогильным голосом, — видишь ли ты сны?
— Да, государь, и очень часто.
— Ты веришь в них?
— Из благоразумия.
— Как так?
— Очень просто. Сны успокаивают, утешают в житейских горестях. К примеру сказать, прошлой ночью мне снился превосходный сон.
— А именно? Расскажи.
— Мне снилось, что моя жена…
— Ты все думаешь о ней, Сен-Люк?
— Более чем когда-либо.
— Ах! — сокрушенно произнес король и возвел глаза к потолку.
— Мне снилось, — продолжал Сен-Люк, — Что моя жена, сохранив свое прекрасное лицо, ибо, государь, жена у меня красавица…
— Увы, да, — сказал король. — Ева тоже была красавицей, нечестивый грешник, а Ева погубила нас всех.
— Ах, вот почему вы настроены против моей жены! Но вернемся к моему сну, государь.
— Я тоже видел сон, — сказал король.
— Итак, моя жена, сохранив свое прекрасное лицо, обрела крылья и тело птицы, и вот она, пренебрегая всеми решетками и запорами, перелетает через стены Лувра и с нежным, коротким криком прижимается головкой к стеклам моего окна, и я понимаю, что этим криком она хочет сказать: “Открой мне, Сен-Люк, отвори окно, мой дорогой муженек!”
— И ты открыл? — спросил король, находившийся на грани полного отчаяния.
— А как же иначе? — воскликнул Сен-Люк. — Я со всех ног бросился открывать.
— Суетный ты человек.
— Суетный, если вам так угодно, государь.
— Но тут, надеюсь, ты проснулся.
— Напротив, государь, я всячески старался не просыпаться. Уж до того хорош был сон.
— И нынешней ночью ты надеешься…
— Конечно, надеюсь на продолжение, и, не извольте гневаться, ваше величество, поэтому-то я и не могу принять ваше милостивое приглашение заняться чтением молитв. Если уж бодрствовать, государь, то я бы хотел, по крайней мере, получить взамен упущенного сновидения нечто равноценное. И, как я уже говорил, если бы ваше величество соблаговолило приказать, чтобы накрыли столы и послали за музыкантами…
— Довольно, Сен-Люк, довольно! — сказал король, поднимаясь с места. — Ты губишь себя, ты и меня погубишь, задержись я здесь у тебя еще немножко. Прощай, Сен-Люк, уповаю, что Небо, вместо того бесовского сна-искусителя, ниспошлет тебе сон во спасение, такой сон, который побудил бы тебя завтра покаяться вместе с нами, и тогда мы спасемся все вместе.
— Сомневаюсь, государь, более того — уверен, что общего спасения у нас не получится, и посему осмелюсь посоветовать вашему величеству нынче же вечером вышвырнуть за двери Лувра этого отпетого вольнодумца Сен-Люка, который решительно собирается умереть без покаяния.
— Нет, — сказал Генрих, — нет, уповаю, что нынче ночью благодать Господня осенит и тебя, подобно тому, как она снизошла на меня, грешного. Доброй ночи, Сен-Люк, я буду молиться за тебя.
— Доброй ночи, государь, а я за вас увижу сон.
И Сен-Люк затянул первый куплет более чем легкомысленной песенки, которую Генрих любил напевать, когда бывал в хорошем расположении духа; знакомый мотив заставил короля ускорить отступление, он захлопнул за собой дверь комнаты Сен-Люка и вернулся к себе, бормоча:
— Господи, Владыко живота моего, Ваш гнев справедлив и законен, ибо мир с каждым днем делается все хуже и хуже.
VIII
О ТОМ, КАК КОРОЛЬ БОЯЛСЯ СТРАХА, КОТОРЫЙ ОН ИСПЫТАЛ, И КАК ШИКО БОЯЛСЯ ИСПЫТАТЬ СТРАХ
Выйдя от Сен-Люка, король увидел, что его приказ уже выполнен и весь двор собрался в главной галерее.
Тогда он осыпал своих друзей кое-какими милостями: сослал в провинцию д’О, д’Эпернона и Шомберга, пригрозил отдать под суд Можирона и Келюса, если они еще раз посмеют напасть на Бюсси, которому пожаловал свою руку для поцелуя, а своего брата Франсуа обнял и долго прижимал к сердцу.
К королеве он был чрезвычайно внимателен, наговорил ей массу любезностей, и придворные даже подумали, что теперь за наследником французского престола дело не станет.