— А-а! — протянул король, начиная понимать.
И мгновенная вспышка если не радости, то, по меньшей мере, надежды озарила его лицо.
— Государь, отомстите за господина де Бюсси, — вскричал Сен-Люк, — отомстите!
— За господина де Бюсси? — переспросил король, делая ударение на каждом слове.
— Да, за господина де Бюсси, которого двадцать убийц закололи этой ночью. И недаром их собралось двадцать, потому что четырнадцать из них он убил.
— Господин де Бюсси мертв…
— Да, государь.
— Значит, он не дерется сегодня утром? — невольно вырвалось у короля.
Сен-Люк бросил на Генриха взгляд, которого тот не смог выдержать. Отвернувшись, король увидел Крийона, все еще стоявшего у дверей в ожидании новых приказаний.
Он сделал ему знак привести герцога Анжуйского.
— Нет, государь, — продолжал тем временем Сен-Люк суровым голосом, — господин де Бюсси, не дрался сегодня утром, поэтому я прошу вас не об отмщении, как я ошибочно сказал вашему величеству, но о правосудии. Ибо мне дорог мой король, и в особенности честь моего короля, и я считаю, что, заколов господина де Бюсси, вашему величеству оказали весьма плохую услугу.
В дверях появился герцог Анжуйский. Он стоял на пороге, неподвижный, как бронзовая статуя.
Слова Сен-Люка открыли королю глаза. Они напоминали ему о той услуге, которой похвалялся брат.
Взгляд его встретился со взглядом герцога, и Генрих окончательно утвердился в своей мысли, ибо глаза герцога ответили ему “да” и одновременно он едва заметно кивнул королю головой.
— Знаете ли вы, что теперь скажут? — воскликнул Сен-Люк. — Если ваши друзья победят, скажут, что они победили только потому, что вы приказали убить Бюсси.
— И кто же это скажет, сударь? — спросил король.
— Черт побери! Да все! — воскликнул Крийон, по своему обыкновению бесцеремонно вмешиваясь в разговор.
— Нет, сударь, — ответил король, обеспокоенный и подавленный суждением того, кто теперь, когда Бюсси умер, был самым храбрым человеком в его королевстве, — нет, сударь, никто так не скажет, ибо вы назовете мне его убийцу.
Сен-Люк увидел, что на пол возле него упала чья-то тень.
Это вошел в комнату герцог Анжуйский. Молодой человек оглянулся и узнал его.
— Да, государь, я назову убийцу, — сказал он, поднимаясь с колен, — ибо я хочу любой ценой избавить ваше величество от обвинения в столь омерзительном поступке.
— Ну, говорите!
Герцог остановился и спокойно слушал.
Крийон стоял за ним, недружелюбно на него поглядывая и укоризненно качая головой.
— Государь, — начал Сен-Люк, — этой ночью Бюсси заманили в западню: когда он пришел на свидание к женщине, которая любила его, муж, оповещенный предателем, явился домой с убийцами. Они были повсюду — на улице, во дворе, даже в саду.
Если бы все ставни в оружейной не были закрыты, о чем мы уже говорили, можно было бы заметить, как побледнел при этих последних словах принц, несмотря на все свое самообладание.
— Бюсси защищался, как лев, государь, но их было слишком много и…
— Он умер, — прервал король, — смерть им заслужена, и я, разумеется, не стану мстить за прелюбодея.
— Государь, я еще не кончил свой рассказ, — возразил Сен-Люк. — После того, как несчастный около получаса дрался в комнате, после того, как он одержал победу над своими врагами, ему, израненному, окровавленному, изувеченному, почти удалось спастись. Надо было лишь протянуть ему руку помощи, я бы и сам сделал это, если бы его убийцы не схватили меня вместе с женщиной, которую он вверил мне, если бы они не связали меня, не заткнули мне рот. На свою беду, они забыли лишить меня зрения, как лишили голоса, и я увидел, государь, я увидел, как к несчастному Бюсси, зацепившемуся бедром за острия железной решетки, подошли двое. Я слышал, как раненый попросил их о помощи, ибо он имел право считать этих двоих своими друзьями. Так вот, один из них… государь, мне страшно об этом говорить, но, поверьте, еще страшнее было видеть и слышать… один из них приказал застрелить его, а другой выполнил приказ.
Крийон стиснул кулаки и нахмурился.
— И вы узнали убийцу? — спросил король с невольным волнением.
— Да, — сказал Сен-Люк.
Он повернулся к принцу, показал на него пальцем и, вкладывая в свои слова всю так долго сдерживаемую ненависть, произнес: