— И вы произносите свою речь!
— И я про… произношу свою речь. Вот как это будет: я пришел, слушай, Шико, я пришел…
— Конечно, я слушаю, я весь превратился в слух.
— Я пришел, г-говорю тебе, я пришел. С-собрание большое, общество самое избранное, тут — бароны, тут — графы, тут — герцоги.
— И даже принцы.
— И д-даже принцы, — повторил монах. — Как т-ты сказал… принцы? Подумаешь, принцы! Я вхожу смиренно среди других верных во Союзе…
— Верных во Союзе? — переспросил Шико. — А что это за верность такая?
— Я вхожу среди верных во Союзе; в-выкликают: “Брат Горанфло!”, я в-выхожу в-вперед.
С этими словами монах поднялся.
— Ну, давайте, выходите, — поторопил Шико.
— Я в-выхожу, — сказал Горанфло, пытаясь сопроводить слова действием.
Но, сделав один шаг, он налетел на угол стола и покатился на пол.
— Браво! — крикнул Шико, поднимая монаха и снова водружая на стул. — Вы выходите, приветствуете собрание и говорите…
— Н-нет, н-не я говорю, говорят мои друзья.
— И что же они говорят, ваши друзья?
— Друзья говорят: “В-вот он — брат Горанфло! Б-брат Горанфло будет держать речь! Какое отличное имя для лигиста — б-брат Горанфло!”
И монах принялся твердить свое имя с самыми нежными интонациями в голосе.
— Отличное имя для лигиста? — переспросил Шико. — Какая еще истина выйдет из вина, которое вылакал этот пьяница?
— И т-тут я н-начинаю…
Монах поднялся, закрыв глаза, ибо все предметы расплывались перед ним, и опираясь о стену, так как ноги его не^ держали.
— Вы начинаете… — сказал Шико, прислонив его к стене и поддерживая, как паяц Арлекина.
— Н-начинаю: “Братие, сегодня пр-рекрасный день для веры; братие, сегодня р-распрекрасный день для веры; братие, сегодня самый пр-рекрасный-р-р-распрекрасны» день для веры”.
После этого прилагательного в превосходной степени Шико понял, что ему уже не удастся вытянуть из брата Горанфло ничего путного, и отпустил монаха.
Брат Горанфло, который сохранял равновесие только благодаря поддержке Шико, будучи предоставлен самому себе, тут же соскользнул вниз по стене, как плохо прибитая доска, и при этом толкнул ногами стол, да так сильно, что пустые бутылки попадали на пол.
— Аминь! — сказал Шико.
Почти в то же мгновение богатырский храп, напоминающий раскат грома, потряс стекла тесной комнатушки.
— Добро, — сказал Шико, — куриные ножки сделали свое дело. Теперь наш друг проспит не менее двенадцати часов, и я беспрепятственно могу его разоблачить.
Времени терять было нельзя, и Шико не мешкая развязал шнурок на рясе Горанфло, высвободил его руки из рукавов и, ворочая монаха, как мешок с орехами, завернул в скатерть, покрыл ему голову салфеткой и, спрятав рясу себе под плащ, вышел на кухню.
— Мэтр Бономе, — сказал он, протягивая хозяину гостиницы нобель с розой. — Это за наш ужин, за ужин моей лошади, которую я вам препоручаю, и в особенности за то, чтобы не будили брата Горанфло, пусть он спит сном праведника.
— Хорошо! — сказал мэтр Клод, довольный щедрой платой. — Хорошо! Будьте покойны, господин Шико.
С этими заверениями Шико вышел из гостиницы и, легкий на ногу, как лань, зоркий, как лисица, дошел до угла улицы Сент-Этьен, там он крепко зажал в правой руке тестон с изображением Беарнца, облачился в монашескую рясу и без четверти десять, не без сердечного трепета, предстал перед дверьми монастыря святой Женевьевы.
XIX
О ТОМ, КАК ШИКО ЗАМЕТИЛ, ЧТО В АББАТСТВО СВЯТОЙ ЖЕНЕВЬЕВЫ ЛЕГЧЕ ВОЙТИ, ЧЕМ ОТТУДА ВЫЙТИ
Облачась в рясу, Шико принял одну важную меру предосторожности — он удвоил ширину своих плеч, расположив на них плащ и прочую свою одежду, без которой ряса позволяла обойтись. Борода у него была того же цвета, что у Горанфло, и хотя он родился на берегах Соны, а монах — на Гаронне, Шико так часто развлекался передразниванием голоса своего друга, что научился в совершенстве подражать ему. А всем известно, что из глубин монашеского капюшона на свет Божий выходят только борода и голос.
Когда Шико подоспел к дверям монастыря, их уже собирались закрывать и брат привратник ожидал только нескольких запоздавших. Гасконец предъявил своего Беарнца с пробитым сердцем и был немедленно пропущен. Перед ним вошли два монаха, Шико последовал за ними и оказался в часовне монастыря, с которой был уже знаком, так как часто сопровождал туда короля. Аббатству св. Женевьевы король неизменно оказывал особое покровительство.