При этом имени, которое герцог де Гиз произнес пренебрежительным тоном, свидетельствующим, что воинствующий монах не пришелся ему по душе, Шико в своей исповедальне не мог удержаться от смеха; его смех, хотя и был беззвучным, тем не менее явно был направлен против сильных мира сего.
— Братья мои, — продолжал герцог, — принц, содействие которого нам обещали, принц, от которого мы едва смели ожидать даже не присутствия на наших собраниях, но хотя бы одобрения наших целей, этот принц — здесь.
Любопытные взоры всех собравшихся обратились на монаха, стоявшего на приступке скамьи справа от трех лотарингских принцев.
— Ваше высочество, — сказал герцог де Гиз, обращаясь к предмету всеобщего внимания, — мне кажется, Господь проявил свою волю, ибо если вы согласились к нам присоединиться, значит, все, что мы делаем, мы делаем во благо. Теперь молю вас: сбросьте капюшон, пусть верные члены Союза своими глазами увидят, как вы держите обещание, которое им дали от вашего имени, обещание столь лестное, что они и поверить ему не смели.
Таинственная личность, которую Генрих де Гиз таким образом представил собранию, поднесла руку к капюшону, отбросила его на плечи, и Шико, полагавший, что под рясою скрывается какой-то еще неизвестный ему лотарингский принц, с удивлением узрел голову герцога Анжуйского; герцог был так бледен, что при погребальном свете лампады походил на мраморную статую.
“ Ого! — удивился Шико. — Наш брат герцог Анжуйский. Стало быть, он все еще пытается выиграть трон, ставя на карту чужие головы.”
— Да здравствует его высочество герцог Анжуйский! — закричали все присутствующие.
Франсуа побледнел еще больше.
— Ничего не бойтесь, ваше высочество, — сказал Генрих де Гиз. — Эта часовня звуконепроницаема, и двери ее плотно закрыты.
“ Счастливая предосторожность,”— отметил Шико.
— Братья мои, — сказал граф де Монсоро, — его высочество желает обратиться к собранию с несколькими словами.
— Да, да, пусть говорит, — раздались голоса, — мы слушаем.
Три лотарингских принца повернулись к герцогу Анжуйскому и отвесили ему поклон. Герцог оперся обеими руками о ручки скамьи, казалось, он может упасть.
— Господа, — начал он голосом таким слабым и дрожащим, что первые слова его речи с трудом можно было разобрать, — господа, я верю, что Всевышний, который часто кажется нам глухим и равнодушным к земным делам, напротив, неотступно следит за нами своим всевидящим оком и напускает на себя видимость бесстрастия и безразличия лишь для того, чтобы однажды ударом молнии раз и навсегда положить конец беспорядку, порожденному безумным честолюбием сынов человеческих.
Начало речи принца было, как и его характер, довольно темным, и все ждали, пока его высочество прояснит свои мысли и даст возможность либо рукоплескать им, либо осудить их.
Герцог продолжал более уверенным голосом:
— И я, я тоже посмотрел на сей мир и, не будучи в силах охватить его весь моим слабым взглядом, остановил взор на Франции. Что же узрел я в нашем королевстве? Основание святой Христовой веры потрясено, истинные служители Божьи рассеяны и гонимы. Тогда я исследовал глубины пропасти, которая разверзлась уже двадцать лет назад по вине еретиков, подрывающих основы веры под тем предлогом, что им ведом более надежный путь к спасению, и душу мою, подобно душе пророка, затопила скорбь.
Одобрительный шепот пробежал по толпе слушателей. Герцог высказал сочувствие к страданиям церкви — за этим можно было увидеть объявление войны тем, кто заставляет эту церковь страдать.
— И когда я глубоко скорбел душой, — продолжал герцог, — до меня дошел слух, что несколько благородных и набожных дворян, хранителей обычаев наших предков, пытаются укрепить пошатнувшийся алтарь. Я оглянулся вокруг, и мне показалось, что я уже присутствую на Страшном суде и Бог уже отделил агнцев от козлищ. На одной стороне были отщепенцы, и я с ужасом отшатнулся от них; на другой — стояли праведники, и я поспешил броситься им в объятья. И вот я здесь, братья мои!
“Аминь! ”— шепотом заключил Шико.
Но это была напрасная предосторожность, он смело мог бы высказаться во весь голос — его слова все равно потонули бы в вихре рукоплесканий и криков “ Браво! ”, взметнувшемся до самых сводов часовни.