– Клянусь! – повторил Бийо.
– А теперь, – сказал председатель, – живи во имя Отца, Сына и Святого Духа!
Укрытый в тени брат отворил дверь крипты, где, ожидая, покуда свершится процедура тройного приема, прогуливались низшие братья ордена.
Председатель подал Бийо знак, тот поклонился и пошел к тем, с кем отныне был связан страшной клятвой, которую сейчас произнес.
– Номер второй! – громким голосом провозгласил председатель, едва за новым адептом затворилась дверь.
Драпировка, закрывавшая дверь в коридор, медленно приподнялась, и вошел молодой человек, одетый в черное.
Он опустил за собой драпировку и остановился на пороге, ожидая, пока с ним заговорят.
– Приблизься, – велел председатель.
Молодой человек приблизился.
Как мы уже сказали, он был совсем молод – лет двадцати, от силы двадцати двух – и благодаря белой, нежной коже мог бы сойти за женщину. Огромный тесный галстук, какие никто, кроме него, не носил в ту эпоху, наводил на мысль, что эта ослепительность и прозрачность кожи объясняется не столько чистотой крови, сколько, напротив, какой-то тайной неведомой болезнью; несмотря на высокий рост и этот огромный галстук, шея его казалась относительно короткой; лоб у него был низкий, верхняя часть головы словно приплюснута. Поэтому спереди волосы, не длиннее, чем обычно бывают пряди, падающие на лоб, почти спускались ему на глаза, а сзади доставали до плеч. Кроме того, во всей его фигуре чувствовалась какая-то скованность автомата, из-за которой этот молодой, едва на пороге жизни, человек казался выходцем с того света, посланцем могилы.
Прежде чем приступить к вопросам, председатель несколько мгновений вглядывался в него.
Но этот взгляд, полный удивления и любопытства, не заставил молодого человека потупить глаза, смотревшие прямо и пристально.
Он ждал.
– Каково твое имя среди профанов?
– Антуан Сен-Жюст.
– Каково твое имя среди избранных?
– Смирение.
– Где ты увидел свет?
– В ложе ланских Заступников человечества.
– Сколько тебе лет?
– Пять лет.
И вступивший сделал знак, который означал, что среди вольных каменщиков он был подмастерьем.
– Почему ты желаешь подняться на высшую ступень и быть принятым среди нас?
– Потому что человеку свойственно стремиться к вершинам и потому что на вершинах воздух чище, а свет ярче.
– Есть ли у тебя пример для подражания?
– Женевский философ, питомец природы, бессмертный Руссо.
– Есть ли у тебя крестные?
– Да.
– Сколько?
– Двое.
– Кто они?
– Робеспьер-старший и Робеспьер-младший.
– С каким чувством пойдешь ты по пути, который просишь перед тобой отворить?
– С верой.
– Куда этот путь должен привести Францию и мир?
– Францию к свободе, мир к очищению.
– Чем ты пожертвуешь ради того, чтобы Франция и мир достигли этой цели?
– Жизнью, единственным, чем я владею, потому что все остальное я уже отдал.
– Итак, пойдешь ли ты сам по пути свободы и очищения и обязуешься ли по мере отпущенных тебе сил и возможностей увлекать на этот путь всех, кто тебя окружает?
– Пойду сам и увлеку на этот путь всех, кто меня окружает.
– И по мере отпущенных тебе сил и возможностей ты будешь сметать все препятствия, которые встретишь на этом пути?
– Буду сметать любые препятствия.
– Свободен ли ты от всех обязательств, а если нет, порвешь ли ты с ними, коль скоро они войдут в противоречие с обетами, которые ты сейчас принес?
– Я свободен.
Председатель обернулся к шестерым в масках.
– Братья, вы слушали? – спросил он.
– Да, – одновременно ответили шестеро членов высшего круга.
– Сказал ли он правду?
– Да, – снова ответили они.
– Считаете ли вы, что его надо принять?
– Да, – в последний раз сказали они.
– Ты готов принести клятву? – спросил председатель у вступавшего.
– Готов, – отвечал Сен-Жюст.
Тогда председатель слово в слово повторил все три периода той клятвы, которую ранее повторял за ним Бийо, и всякий раз, когда председатель делал паузу, Сен-Жюст твердым и пронзительным голосом отзывался:
– Клянусь!
После клятвы рука невидимого брата отворила ту же дверь, и Сен-Жюст удалился тою же деревянной поступью автомата, как и вошел, не оставив позади, по-видимому, ни сомнений, ни сожалений.
Председатель выждал, покуда не затворилась дверь в крипту, а затем громким голосом позвал:
– Номер третий!
Драпировка в третий раз поднялась, и явился третий адепт.
Как мы уже сказали, это был человек лет сорока-сорока двух, багроволицый, с угреватой кожей, но, несмотря на эти вульгарные черточки, весь облик его был проникнут аристократизмом, к которому примешивался оттенок англомании, заметный с первого взгляда.
При всей элегантности его наряда в нем чуствовалась некоторая строгость, начинавшая уже входить в обиход во Франции и происхождением своим обязанная сношениям с Америкой, которые установились у нас незадолго до того.
Поступь его нельзя было назвать шаткой, но она не была ни твердой, как у Бийо, ни автоматически четкой, как у Сен-Жюста.
Однако в его поступи, как и во всех повадках, сквозила известная нерешительность, по-видимому свойственная его натуре.
– Приблизься, – обратился к нему председатель.
Кандидат повиновался.
– Каково твое имя среди профанов?
– Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский.
– Каково твое имя среди избранных?
– Равенство.
– Где ты увидел свет?
– В парижской ложе Свободных людей.
– Сколько тебе лет?
– У меня более нет возраста.
И герцог подал масонский знак, свидетельствовавший, что он облечен достоинством розенкрейцера.
– Почему ты желаешь быть принятым среди нас?
– Потому что я всегда жил среди великих, а теперь наконец желаю жить среди простых людей; потому что всегда жил среди врагов, а теперь наконец желаю жить среди братьев.
– У тебя есть крестные?
– Есть, двое.
– Назови их нам.
– Один – отвращение, другой – ненависть.
– С каким желанием ты пойдешь по пути, который просишь нас открыть перед тобой?
– С желанием отомстить.
– Кому?
– Тому, кто от меня отрекся, той, что меня унизила.