Наконец стук кареты, остановившейся у дверей, заставил его со всех ног броситься к окну, но было поздно: посетитель, приехавший в этой карете, уже входил в дом.
Однако Жильбер явно не сомневался в том, кто именно был его посетитель; отворив дверь в переднюю, он сказал:
– Бастьен, отворите графу де Шарни, я его жду.
И, в последний раз развернув бумагу, он вновь стал ее перечитывать, но тут Бастьен, вместо того чтобы доложить о графе де Шарни, объявил:
– Его сиятельство граф Калиостро.
Мысль Жильбера находилась в тот миг так далеко от этого имени, что он содрогнулся, словно перед его взглядом сверкнула молния, предвестница грома.
Он поспешно сложил бумагу и спрятал ее в карман сюртука.
– Его сиятельство граф Калиостро? – повторил он, не в силах справиться с удивлением, которое вызвало в нем это известие.
– Боже, ну разумеется, это я, собственной персоной, дорогой Жильбер, – сказал граф, входя. – Я знаю, вы ждали не меня, а господина де Шарни, но господин де Шарни сейчас занят – позже я скажу вам, чем именно, – и доберется до вас не раньше чем через полчаса; видя это, я сказал себе:
«Раз уж я очутился в этих краях, загляну на минутку к доктору Жильберу.»
Надеюсь, что меня не примут хуже из-за того, что я явился нежданным.
– Дорогой учитель, – ответил Жильбер, – вы же знаете: в любой час дня и ночи вам здесь открыты обе двери: и от дома, и от моего сердца.
– Благодарю, Жильбер. Быть может, когда-нибудь и мне будет дано доказать вам, как сильно я вас люблю. Когда настанет этот день, я не промедлю с доказательством. А теперь давайте побеседуем.
– О чем же? – спросил Жильбер с улыбкой, потому что появление Калиостро всегда сулило ему нечто удивительное.
– О чем? – повторил Калиостро. – Да на тему, которая нынче в моде: о предстоящем отъезде короля.
Жильбер почувствовал, как по всему его телу пробежала дрожь, но улыбка ни на мгновение не исчезла с его лица; и хотя у корней его волос неудержимо выступили капельки пота, усилием воли он по крайней мере не позволил себе побледнеть.
– И поскольку этот разговор займет у нас некоторое время, благо тема обширная, – продолжал Калиостро, – я сяду.
И Калиостро в самом деле сел.
Впрочем, преодолев первый ужас, Жильбер рассудил, что, как бы то ни было, если Калиостро привел к нему случай, то случай счастливый. Как правило, у Калиостро не было от него секретов; возможно, учитель расскажет ему все, что знает об отъезде короля и королевы, раз уж он об этом обмолвился.
– Ну что, – добавил Калиостро, видя, что Жильбер выжидает, – значит, отъезд назначен на завтра?
– Обожаемый учитель, – отозвался Жильбер, – вы знаете, я всегда предоставляю вам высказаться до конца; даже если вы заблуждаетесь, я всегда нахожу нечто поучительное не только в каждой вашей речи, но и в каждом слове.
– А в чем я до сих пор ошибался, Жильбер? – возразил Калиостро. – Может быть, в том, что предсказал вам смерть Фавраса, для которого, впрочем, в решающий миг сделал все, чтобы его спасти? Или когда предупредил вас, что против Мирабо строит козни сам король и что Мирабо не будет назначен министром? Или когда предрек, что Робеспьер восстановит эшафот Карла Первого, а Бонапарт – трон Карла Великого? Здесь вы не можете уличить меня в заблуждении, потому что время еще не пришло; из этих событий одни относятся к концу нынешнего столетия, другие – к началу будущего.
Итак, ныне вам, дорогой мой Жильбер, известно лучше, чем кому бы то ни было, что я говорю правду, когда утверждаю, что король завтра ночью должен бежать, – ведь вы один из организаторов этого бегства.
– Если так оно и есть, – произнес Жильбер, – то не ждете же вы, чтобы я вам в этом признался, не правда ли?
– А на что мне ваше признание? Вам прекрасно известно, что я не только вездесущ, но и всеведущ.
– Но если вы всеведущи, – сказал Жильбер, – то знаете, что сказала вчера королева господину де Монморену по поводу отказа принцессы Елизаветы присутствовать в воскресенье на празднике Тела Господня: «Она не желает ехать с нами в Сен-Жермен-л'Осерруа, она меня огорчает; могла бы все-таки пожертвовать своими убеждениями ради короля.» Значит, коль скоро в воскресенье король с королевой едут в церковь Сен-Жермен-л'Осерруа, то они не уедут нынче ночью или уедут, но недалеко.
– Да, но я знаю также, – отвечал Калиостро, – изречение великого философа: «Слово было дано человеку, чтобы скрывать мысли». И, между прочим, Господь в великодушии своем вручил этот драгоценный дар не только мужчинам, но и женщинам.
– Дорогой учитель, – сказал Жильбер, по-прежнему стараясь поддерживать шутливый тон, – вы помните историю с недоверчивым апостолом?
– Который уверовал не раньше, чем Христос показал ему свои ноги, руки и ребра. Что ж, дорогой Жильбер, королева, не имея привычки отказывать себе в удобствах и не желая лишаться привычных вещей на время путешествия, хотя, если расчеты господина де Шарни точны, оно должно продлиться всего тридцать пять-тридцать шесть часов, заказала себе у Дебросса, на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, прелестный несессер из золоченого серебра, предназначенный якобы для ее сестры эрцгерцогини Христины, правительницы Нидерландов. Несессер был готов только вчера утром, и вечером его доставили в Тюильри: вот вам о руках. Беглецы поедут в большой дорожной берлине, просторной, удобной, где с легкостью могут поместиться шесть человек. Она была заказана Луи, лучшему каретнику с Елисейских полей, а заказал ее господин де Шарни, который находится сейчас у него и отсчитывает ему сто двадцать пять луидоров, то есть половину условленной суммы; вчера карету опробовали, заставив ее проделать один почтовый перегон в четверной упряжке, и она великолепно выдержала испытание; на этот счет господин Изидор представил весьма благоприятный доклад: вот вам о ногах.
И наконец, господин де Монморен, не зная, что он подписывает, подписал нынче утром подорожную на имя баронессы Корф с двумя детьми, двумя горничными, управляющим и тремя слугами. Баронесса Корф – это госпожа де Турзель, воспитательница королевских детей; двое ее детей – это ее высочество принцесса и монсеньор дофин; две горничные – это королева и принцесса Елизавета; управляющий – король, и, наконец, трое слуг, которые в ливреях курьеров должны скакать впереди и позади кареты, – это господин Изидор де Шарни, господин ле Мальден и господин де Валори; подорожная это та самая бумага, которую вы держали в руках, когда я приехал, а узнав меня, сложили и сунули себе в карман, и составлена она в следующих выражениях: