Людовик XVI очень скоро понял, что ему не на что надеяться, имея дело с человеком такой закваски; ему захотелось поскорее с ним покончить.
– Где же ваш товарищ? – спросил он.
– Там, у меня за спиной, – отвечал тот.
С этими словами он шагнул вперед, освободив вход, и в дверном проеме стал виден молодой человек в форме офицера, облокотившийся на подоконник.
Костюм его тоже был в беспорядке, но этот беспорядок свидетельствовал не о силе; он был в подавленном состоянии.
Он обливался слезами, держа в руках бумагу.
Это был г-н де Ромеф, молодой адъютант генерала Лафайета, с которым, как, несомненно, помнит наш читатель, мы познакомились во время прибытия графа де Буйе в Париж.
Господин де Ромеф, как можно было понять в ту пору из разговора с юным роялистом, выл патриотом, и патриотом искренним; однако во времена диктатуры генерала Лафайета в Тюильри Ромефу было поручено наблюдать за королевой и сопровождать ее во время выходов; он сумел вложить В свое отношение к ее величеству столько почтительности и деликатности, что королева не раз выражала ему за это свою признательность.
При виде адъютанта королева, неприятно удивившись, воскликнула:
– О, это вы!?
Она застонала от боли как женщина, на глазах которой рушится крепость, какую она считала неприступной.
– Никогда бы не поверила!.. – прибавила она.
– Ну что же! – с ухмылкой пробормотал незнакомец. – Кажется, я хорошо сделал, что приехал.
Опустив глаза долу, г-н де Ромеф медленно двинулся вперед, сжимая в руке приказ.
Теряя терпение, король не дал молодому человеку времени подать ему приказ: его величество торопливо шагнул ему навстречу и вырвал бумагу у него из рук.
Прочитав ее, король молвил:
– Во Франции больше нет короля! Человек, сопровождавший г-на де Ромефа, улыбнулся, словно хотел сказать: «Это мне известно».
Королева вопросительно взглянула на короля.
– Вот послушайте, ваше величество, – предложил он ей. – Это декрет, который Собрание осмелилось принять против нас.
Дрогнувшим от возмущения голосом он прочитал следующие строки:
«Национальное собрание приказывает министру внутренних дел немедленно разослать по департаментам курьеров с приказанием ко всем представителям власти, командующим отрядами Национальной гвардии или пограничных войск задержать всякого, кто попытается выехать за пределы королевства, а также препятствовать вывозу какого бы то ни было имущества, оружия, обмундирования, золота и серебра, лошадей и карет; в случае, если курьерам удастся нагнать короля или кого-нибудь из членов королевской семьи, а также лиц, могущих способствовать их похищению, вышеуказанные представители власти, командующие отрядами Национальной гвардии или пограничных войск обязаны принять все возможные меры, чтобы воспрепятствовать похищению, задержать беглецов в пути, а затем передать законодательным властям».
Во время чтения декрета королева впала в оцепенение; однако едва он кончил, она покачала головой, словно пытаясь прийти в себя.
– Дайте! – приказала она, протягивая руку к роковому декрету. – Невероятно!..
Тем временем товарищ г-на де Ромефа ободряюще улыбнулся национальным, гвардейцам и вареннским патриотам.
Они почувствовали беспокойство, когда королева произнесла «невероятно», хотя от слова до слова слышали содержание декрета.
– О, читайте, ваше величество, – с горечью проговорил король, – читайте, если у вас еще есть сомнения; это составлено и подписано председателем Национального собрания.
– Что же за человек мог осмелиться составить и подписать подобный декрет?
– Дворянин, ваше величество! – сообщил король. – Это маркиз де Богарне!
Не странно ли, – и это лишний раз доказывает, что прошлое таинственным образом связано с будущим, – что декрет, в силу коего следовало арестовать Людовика XVI, короля, и членов королевской семьи, был подписан именем до той поры не известным, но которому было суждено прогреметь в начале XIX века?
Королева взяла декрет и, прочтя его, нахмурилась и поджала губы.
Потом король опять взял бумагу у нее из рук, чтобы еще раз пробежать глазами, после чего бросил декрет на постель, где спали дофин и наследная принцесса, не подозревавшие о том, что в этом споре решалась их судьба.
Королева не могла долее сдерживать себя; она бросилась к постели, схватила декрет, скомкала и отшвырнула с криком:
– О ваше величество! Будьте же осмотрительны! Я не хочу, чтобы эта грязная бумага коснулась моих детей!
Из соседней комнаты послышался гул возмущенных голосов. Национальные гвардейцы рванулись было в комнату, где находились именитые беглецы.
Адъютант генерала Лафайета в ужасе вскрикнул.
Его товарищ взревел от бешенства.
– Ага! – прошипел он сквозь зубы. – Это – оскорбление Национального собрания, нации, народа… Ну что же…
Он обернулся к находившимся в первой комнате разгоряченным борьбой патриотам, вооруженным ружьями, косами и саблями, и прокричал:
– Ко мне, граждане!
Те сделали еще шаг по направлению к комнате, где укрывалась королевская семья, и один Бог знает, чем бы закончилось столкновение этих двух страстей, если бы не Шарни; в начале описанной нами сцены он произнес всего несколько слов, а потом все время держался в стороне: вдруг он выступил вперед и, схватив за руку незнакомца в форме национального гвардейца в ту самую минуту, как тот поднес руку к эфесу своей сабли, проговорил:
– Прошу вас на одно слово, господин Бийо; мне нужно с вами поговорить.
Бийо – а это был именно он – вскрикнул от изумления, потом смертельно побледнел и замер на мгновение в нерешительности; резким движением он убрал в ножны наполовину оголенную саблю и молвил в ответ:
– Хорошо! Мне тоже нужно с вами поговорить, господин Шарни!
Он торопливо подошел к двери.
– Граждане! – обратился он к толпе. – Оставьте нас, пожалуйста. Мне надо переговорить с этим офицером; но можете быть спокойны, – прибавил он тихо, – ни волк, ни волчица, ни, волчата от нас не уйдут. Я здесь, я за них в ответе!