Как мы уже сказали, королева беспокойно ожидала возвращения Вебера.
Дверь отворилась; она бросила в ту сторону торопливый взгляд, но вместо добродушной расплывшейся физиономии своего молочного брата увидела строгое и холодное лицо доктора Жильбера.
Королева не любила этого роялиста, до такой степени горячо проповедовавшего конституционные теории, что она считала его республиканцем; однако она испытывала к нему некоторое уважение; она не стала бы посылать за ним в трудную минуту, но когда он оказывался рядом, она подпадала под его влияние.
При виде доктора она вздрогнула.
Она не видела его с того самого вечера, как вернулась из Варенна.
– Это вы, доктор? – прошептала она. Жильбер поклонился.
– Да, ваше величество, – молвил он, – это я… Я знаю, что вы ждали Вебера; однако новости, которые вы ожидаете услышать от него, могу вам сообщить я и с еще большими подробностями. Вебер наблюдал за всем со стороны Сены, откуда не было видно бойни; я же, напротив, находился в самой гуще.
– Что же там произошло, сударь? – спросила королева.
– Большая беда, ваше величество: партия двора одержала победу!
– И вы называете это несчастьем, господин Жильбер?
– Да, потому что победа была одержана страшными средствами, раздражающими победителя, а иногда и склоняющими его на сторону побежденного!
– Да что же все-таки произошло?
– Лафайет и Байи стреляли в народ; таким образом, и тот и другой не могут отныне вам служить.
– Отчего же?
– Они лишились популярности.
– А что делал народ, в который стреляли?
– Подписывал петицию, требующую низложения.
– Низложения кого?
– Короля.
– И вы полагаете, что в него не надо было стрелять? – сверкнув глазами, спросила королева.
– Мне кажется, лучше было бы попробовать его убедить, нежели расстреливать.
– В чем убедить?
– В искренности короля.
– Но король искренен!
– Прошу прощения, ваше величество… Я виделся с королем третьего дня; весь вечер я пытался дать ему понять, что истинные его враги – это его братья, принц Конде и эмигранты. Я на коленях умолял короля прекратить с ними всяческие сношения и искренне принять Конституцию, правда, пересмотрев те статьи, применение коих в действительности не представляется возможным. Король со мной согласился, – так мне, во всяком случае, показалось, – и был настолько любезен, что дал мне слово, что между ним и эмиграцией все кончено; а после нашего разговора, ваше величество, король подписал сам и заставил подписать вас письмо к брату, графу Прованскому, в котором он передает ему свои полномочия для ведения переговоров с императором Австрийским и королем Прусским…
Королева покраснела, словно ребенок, захваченный врасплох; однако ребенок смиряется, она же, напротив, взбунтовалась.
– Неужели у наших врагов есть шпионы даже в кабинете короля?
– Да, ваше величество, – отвечал Жильбер, – и именно поэтому любой неверный шаг короля становится чрезвычайно опасным.
– Сударь! Это письмо король написал сам от первой до последней строчки; как только я его подписала, король сам его сложил и запечатал, а потом передал курьеру.
– Все верно, ваше величество.
– Значит, курьер был арестован?
– Письмо было прочитано.
– Мы, стало быть, окружены предателями?
– Далеко не все люди – такие, как граф де Шарни.
– Что вы хотите этим сказать?
– Я хочу сказать, ваше величество, что одно из роковых предзнаменований, предвещающих гибель королей, – это то, что они удаляют от себя тех, кого, напротив, им следовало бы приковать к себе цепями.
– Но я не удаляла от себя графа де Шарни, – с горечью заметила королева, – это граф де Шарни от меня удалился. Когда короли оказываются в несчастии, им нечем удержать бывших друзей.
Жильбер взглянул на королеву и едва заметно покачал головой.
– Не клевещите на графа де Шарни, ваше величество, или кровь двух его братьев возопиет из могилы о том, что королева Французская – неблагодарна!
– Сударь! – вскричала Мария-Антуанетта.
– Вы отлично знаете, что в тот день, когда вам будет угрожать настоящая опасность, граф де Шарни окажется на своем посту, и этот пост будет самым опасным.
Королева опустила голову.
– Я надеюсь, вы пришли не для того, чтобы говорить со мной о графе де Шарни? – нетерпеливо молвила она.
– Нет, ваше величество, однако мысли иногда похожи на события: они связаны между собою невидимыми нитями и потому иногда вдруг являются на свет, хотя, кажется, должны были бы скрываться в самой глубине… Нет, я пришел говорить с королевой, простите, ежели, сам того не желая, я заговорил с женщиной; я готов исправить свою ошибку.
– Что же вы хотели сказать королеве?
– Я желал открыть ей глаза на ее положение, на положение Франции, Европы; я хотел ей сказать: «Ваше величество! Вы ставите на карту счастье или несчастье всего мира; вы проиграли первый тур шестого октября; вы только что выиграли, в глазах ваших поклонников, по крайней мере, второй тур. С завтрашнего дня вам надлежит разыграть то, что называется решающей партией; ежели вы проиграете, вы потеряем трон, свободу, а может быть, и жизнь!»
– И вы полагаете, сударь, – выпрямляясь, проговорила она, – что мы испугаемся и отступим?
– Я знаю, что король храбр: он – потомок Генриха Четвертого; я знаю, что королева мужественна: она – дочь Марии-Терезии; я никогда бы не стал пытаться их переубедить; к несчастью, я сомневаюсь, что мне когда-либо удалось бы вселить в сердца короля и королевы уверенность, которую я ношу в своей душе.
– Зачем же, в таком случае, браться за то, что вы считаете бесполезным?
– Чтобы исполнить долг, ваше величество… Поверьте, очень приятно в наши бурные времена говорить себе при каждом усилии, пусть даже бесполезном: «Я исполняю свой долг!»
Королева посмотрела на Жильбера в упор.
– Скажите мне прежде, сударь, – попросила она, – возможно ли еще, по-вашему, спасти короля?
– Полагаю, что можно.
– А королевскую власть?
– Надеюсь, что так.
– Ну что ж, сударь, – тяжело вздохнув, заметила королева, – вы счастливее меня; я-то думаю, что и то и другое невозможно, и продолжаю борьбу только для очистки совести.