Королева заметно покраснела, затем продолжала с улыбкой:
– Вы обещали не вспоминать об этой ошибке.
– Я о ней и не вспоминаю, ваше величество; я только отвечаю на вопрос, который вы изволили мне задать.
– Что вы думаете о господине Неккере?
– Это славный немец, характеру коего свойственны весьма разнообразные качества; от несуразностей он способен подняться до пафоса.
– Не вы ли вместе с другими склоняли короля к тому, чтобы снова обратиться к его услугам?
– Господин Неккер был, заслуженно или нет, самым популярным человеком в королевстве; я сказал королю:
«Государь! воспользуйтесь его популярностью».
– А госпожа де Сталь?
– Если не ошибаюсь, ваше величество оказывает мне честь, спрашивая мое мнение о госпоже де Сталь?
– Да.
– Что касается внешности, у нее большой нос, крупные черты лица, широкая талия-Королева усмехнулась: как женщине, ей было приятно узнать, что та, о которой было в обществе так много разговоров, нехороша собой.
– Продолжайте, – попросила она.
– У нее неважная кожа; движения ее скорее энергичны, нежели грациозны; у нее грубый голос, так что иногда можно усомниться в том, что он принадлежит женщине. При всем том ей двадцать пять лет, у нее шея богини, восхитительные черные волосы, великолепные зубы, ее глаза полны огня: в ее взгляде – целая вселенная!
– Ну, а каков ее духовный облик? Она талантлива, у нее множество достоинств? – поспешила спросить королева.
– Она добра и великодушна, ваше величество; любой из ее врагов, поговорив с ней с четверть часа, становится ее другом.
– Я говорю о ее гении, сударь: одного сердца для занятий политикой недостаточно.
– Ваше величество! Сердце – не помеха даже в политике; что же до слова «гений», употребленного вашим величеством, то лучше не произносить его всуе. Госпожа де Сталь весьма талантлива, но до гения ей далеко; когда она хочет до него подняться, у нее словно гири вырастают на ногах: между нею и ее учителем Жан-Жаком такая же разница, как между железом и сталью.
– Вы, сударь, говорите о ее таланте писательницы; расскажите мне о ней как о политике.
– На этот счет, ваше величество, – отвечал Жильбер, – о госпоже де Сталь говорят, по-моему, больше, чем она того заслуживает. С тех пор, как эмигрировали Мунье и де Лалли, ее салон превратился в трибуну английской партии, полуаристократической и двухпалатной. Так как сама она принадлежит к сословию буржуазии, – и крупной буржуазии! – она питает слабость к знатным вельможам; она и англичанами-то восхищается только потому, что считает англичан аристократами; она не знает, как действует английский парламент; таким образом, она принимает за рыцарей времен крестовых походов поистаскавшихся дворян. Другие народы способны, опираясь на прошлое, создать будущее; Англия же ради прошлого жертвует будущим.
– Вы полагаете, что именно этим объясняется то обстоятельство, что госпожа де Сталь предлагает нам Нарбона?
– Ну, на сей раз, ваше величество, совпали две вещи: любовь к аристократии и любовь к аристократу.
– Вы думаете, что госпожа де Сталь любит господина де Нарбона за его благородное происхождение?
– Да уж не за его достоинства!
– Но господин де Нарбон – в меньшей степени аристократ, чем кто бы то ни было: никто даже не знает его отца.
– Это потому, что люди не смеют смотреть на солнце… – Господин Жильбер! Как всякая женщина, я люблю сплетни: что поговаривают о господине де Нарбоне?
– Говорят, что он развратник, что он отчаянно смел и умен.
– Меня интересует его происхождение.
– Рассказывают, что когда партия иезуитов изгнала Вольтера, Машо, д'Аржансона, – одним словом, философов, ей пришлось сразиться с маркизой де Помпадур; обычаи, унаследованные от Регента, были известны: все знали, на что способна родительская любовь, подкрепленная другой любовью; тогда выбор пал – а иезуиты весьма тонко разбираются в такого рода выборах, – на одну из дочерей короля, и от нее добились, чтобы она пожертвовала собой в вступила в кровосмесительную связь; вот откуда появился очаровательный кавалер, отец которого никому не известен, как говорит ваше величество, но не потому, что тайна его рождения кроется во мраке неизвестности, а потому, что она слишком очевидна.
– Так вы, стало быть, не думаете, как якобинцы, как господин де Робеспьер, к примеру, что господин де Нарбон связан со шведским посольством?
– Как же, как же, вот именно так; только он связан с будуаром жены, а не с кабинетом мужа. Предполагать, что госпожа де Сталь играет в этом деле хоть сколько-нибудь серьезную роль, значило бы верить в то, что он – муж собственной жены… О Господи! Да нет же, это не предательство посланника, ваше величество:, это слабость любовников. Нужно по крайней мере, чтобы любовь, это великое, вечно существующее ослепление, толкнула женщину на то, чтобы она вложила шпагу Революции в руки этого легкомысленного развратника.
– Вы говорите о той шпаге, которую целовал господин Инар в Якобинском клубе?
– Увы, ваше величество, я говорю о той шпаге, что занесена над вашей головой.
– Значит, по-вашему, господин Жильбер, мы были неправы, назначив господина де Нарбона военным министром?
– Было бы лучше, ваше величество, если бы вы немедленно назначили того, кто должен прийти ему на смену.
– Кто же это?
– Дюмурье.
– Дюмурье, выслужившийся из рядовых?
– Ах, ваше величество! До чего это несправедливо!.. Да еще по отношению к тому, кого это может оскорбить!
– Разве господин Дюмурье не был простым солдатом?
– Мне отлично известно, ваше величество, что господин Дюмурье не принадлежит к придворной знати, которой все приносится в жертву; господин Дюмурье, дворянин из провинции, не имея возможности ни купить, ни получить полк, поступил на службу простым гусаром. В двадцать лет он едва не был изрублен шестью противниками, но не сдался, однако, несмотря на такое мужество, несмотря на тонкий ум, он прозябал в нижних чинах.
– Да, он развил свой ум, когда служил шпионом у Людовика Пятнадцатого.
– Зачем называть шпионажем то, что в других обстоятельствах вы зовете дипломатией? Мне известно, что без ведома министров короля он поддерживал с его величеством переписку. Какой свитский офицер не делал бы того же?