Жильбер долго изучал блестящее собрание, узнал всех присутствовавших, взвешивая про себя, на что способен каждый из этих людей, и остался своим исследованием не удовлетворен.
Однако увидев всех роялистов вместе, он немного приободрился.
— В сущности, кто здесь, по-вашему, действительно враждебен королевской власти? — задал он Калиостро неожиданный вопрос.
— Следует ли мне взглянуть на это с общечеловеческой точки зрения, с вашей, с точки зрения господина Неккера, аббата Мори или с моей?
— Меня интересует ваше мнение, — ответил Жильбер, — давайте условимся, что вы взглянете на это как колдун.
— Ну что же, в этом случае таких людей — двое.
— Немного для четырехсот собравшихся!
— Вполне довольно, если принять во внимание, что один из них должен стать убийцей Людовика Шестнадцатого, а другой — его преемником!
Жильбер вздрогнул.
— О! — прошептал он. — Неужели среди нас здесь есть будущий Брут и будущий Цезарь?
— Ни больше ни меньше, дорогой доктор.
— И вы мне их покажете, граф? — спросил Жильбер с улыбкой сомнения на губах.
— О апостол с закрытыми чешуей глазами! — пробормотал Калиостро. — Да я еще не то готов сделать! Если хочешь, я даже могу устроить так, что ты их потрогаешь собственными руками. С кого начнем?
— Думаю, с того, кто будет ниспровергать. Я питаю уважение к хронологии. Начнем с Брута!
— Как ты знаешь, — начал Калиостро, словно охваченный вдохновением, — люди никогда не используют одни и те же способы для свершения подобных дел! Наш Брут ни в чем не будет похож на Брута античного.
— Тем любопытнее было бы на него взглянуть.
— Ну что же, смотри: вот он!
Он указал рукой на человека, прислонившегося к кафедре; в ту минуту была освещена только его голова, а все остальное тонуло в полумраке.
У него было мертвенно-бледное лицо — в дни античных проскрипций в Афинах такие лица были у отрубленных голов, прибитых к трибунам, с которых произносили речи.
Живыми казались только глаза, светившиеся жгучей ненавистью; человек был похож на гадюку, которая знает, что в зубах у нее смертельный яд: постоянно меняя свое выражение, глаза неотступно следили за шумным и многословным Барнавом.
Жильбер почувствовал, как все его тело охватила дрожь.
— Вы были правы, когда предупреждали меня, — сказал он, — этот человек не похож ни на Брута, ни даже на Кромвеля.
— Нет, — отвечал Калиостро, — однако эта голова принадлежит, возможно, Кассию. Вы, конечно, помните, дорогой мой, что говорил Цезарь: «Я не боюсь всех этих тучных людей, проводящих дни за столом, а ночи — в оргиях; нет, я боюсь худых и бледных мечтателей».
— Тот, кого вы мне показали, вполне отвечает описанию Цезаря.
— Вы его не знаете? — спросил Калиостро.
— Отчего же нет! — проговорил Жильбер, пристально всматриваясь. — Я его знаю, вернее, узнаю: он член Национального собрания.
— Совершенно верно!
— Это один из самых больших путаников среди ораторов левого крыла.
— Именно так!
— Когда он берет слово, его никто не слушает.
— И это верно!
— Это адвокатишка из Арраса, не правда ли? Его зовут Максимилиан Робеспьер.
— Абсолютно точно! Ну что же, внимательно вглядитесь в это лицо.
— Я и так не свожу с него глаз.
— Что вы видите?
— Граф! Я же не Лафатер.
— Нет, но вы его ученик.
— Я угадываю в этом лице ненависть посредственности перед лицом гения.