— Господин Питу! — воскликнула Катрин, с таким жаром схватив молодого человека за руку, что тот невольно вздрогнул.
— Мадемуазель Катрин!.. — прошептал он.
— Вы правы, его письма не должны попасть в руки отцу. Он меня убьет!
— Верно, верно, — согласился Питу. — Если папаша Бийо узнает о ваших отношениях, он шутить не станет.
— Что же делать?
— Ах, черт возьми! Научите меня, мадемуазель.
— Есть одно средство…
— Если такое средство есть, его надо испытать, — заметил Питу.
— Но я не смею, — промолвила Катрин.
— То есть как, не смеете?
— Я не смею сказать, что нужно сделать.
— Как! Я могу вам помочь, а вы не хотите сказать, что я должен делать?
— Ах, господин Питу…
— Ай-ай-ай, мадемуазель Катрин! Как нехорошо! Никогда бы не подумал, что вы мне не доверяете.
— Я тебе доверяю, дорогой Питу, — возразила Катрин.
— Вот и отлично! — обрадовался Питу возрастающей непринужденности Катрин в обращении к нему.
— Но это причинит тебе огорчение, мой друг.
— Если дело только во мне — заявил Питу, — то пусть это вас не беспокоит, мадемуазель Катрин.
— Ты заранее готов сделать то, о чем я тебя попрошу?
— Ну еще бы! Разумеется! Лишь бы это можно было сделать!
— Нет ничего проще.
— Так скажите!
— Надо сходить к тетушке Коломбе.
— К торговке леденцами?
— Да, она ведь и письма разносит.
— Понимаю… Я должен ей сказать, чтобы она отдавала письма только вам.
— Скажи, чтобы она отдавала мои письма тебе, Питу.
— Мне? — переспросил Питу. — Ну да, теперь понимаю.
И он в третий или в четвертый раз вздохнул.
— Это самое надежное, ты согласен, Питу?.. Если, конечно, ты согласишься помочь мне в этом дело.
— Да разве я могу отказать вам, мадемуазель Катрин? Этого еще недоставало!
— Тогда спасибо, спасибо!
— Я схожу… Я, разумеется, схожу… вот завтра же и пойду.
— Завтра — слишком поздно, дорогой Питу. Идти нужно сегодня.
— Хорошо, мадемуазель, я пойду сегодня, нынче же утром, да хоть сейчас!
— Какой ты славный, Питу! — обрадовалась Катрин. — Как я тебя люблю!
— Ох, мадемуазель Катрин! — воскликнул Питу. — Не говорите так: ради вас я и в огонь бы пошел.
— Взгляни, который теперь час, Питу, — попросила Катрин.
Питу подошел к ее часам, висевшим у камина.
— Половина шестого утра, мадемуазель, — ответил он.
— Ну что ж, мой добрый друг Питу… — проговорила Катрин.
— Что, мадемуазель?
— Может быть, пора?
— Пойти к тетушке Коломбе?.. Я к вашим услугам, мадемуазель. Но сначала выпейте лекарство: доктор велел принимать по ложке через полчаса.
— Милый Питу! — воскликнула Катрин, наливая себе в ложку микстуру и глядя на него так, что сердце его запрыгало от радости. — То, что ты для меня делаешь, дороже всех лекарств на свете!
— Вот, значит, что имел в виду доктор Реналь, когда говорил, что я обещаю стать хорошим врачом!
— А что ты скажешь, Питу, если тебя спросят, куда ты идешь?
— Об этом можете не беспокоиться.
И Питу взялся за шляпу.
— Разбудить госпожу Клеман? — спросил он.
— Нет, пусть спит, бедняжка… Мне теперь ничего больше не нужно… только бы…
— Только… что? — переспросил Питу.
Катрин улыбнулась.
— Да, я догадываюсь, — пробормотал вестник любви, — вам нужно письмо господина Изидора.
Помолчав немного, он продолжал:
— Не беспокойтесь, если оно пришло, вы его получите; если же его еще нет…
— А если нет?.. — с тревогой повторила Катрин.
— Если нет, то еще раз взгляните на меня ласково, как сейчас, улыбнитесь мне вот так же нежно, еще раз назовите меня своим дорогим Питу и добрым другом, и, если письмо еще не пришло, я отправлюсь за ним в Париж.
— Какое доброе и верное сердце! — прошептала Катрин, провожая взглядом Питу.
Почувствовав, что долгий разговор утомил ее, она снова уронила голову на подушку.
Десять минут спустя девушка и сама не могла бы сказать, произошло ли все это на самом деле или привиделось ей в бреду; но в чем она была совершенно уверена, так это в том, что живительная свежесть стала исходить из ее души, распространяясь до самых дальних уголков ее охваченного лихорадкой и болью тела.
Когда Питу проходил через кухню, мамаша Бийо подняла голову.
Госпожа Бийо еще не ложилась спать, она уже третьи сутки не смыкала глаз.
Уже третьи сутки она не покидала скамеечку рядом с колпаком очага; отсюда она могла видеть если не дочь, к которой ей запрещалось входить, то, по крайней мере, дверь ее комнаты.