— Тогда отведи меня туда, — попросила Катрин.
— А как же ферма?
— Надеюсь, что через пять минут я расстанусь с ней навсегда.
— А ваш отец?..
— Все кончено между мною и человеком, собиравшимся убить моего возлюбленного.
— Но, мадемуазель… — осмелился было возразить Питу.
— Ты отказываешься меня сопровождать, Питу? — спросила Катрин, выпуская руку молодого человека.
— Нет, мадемуазель, Боже сохрани.
— Тогда следуй за мной.
Катрин пошла вперед. Из сада она прошла в огород.
В конце огорода находилась небольшая калитка, выходившая на равнину Ну.
Катрин отворила ее без колебаний, вынула ключ, заперла за собой и Питу на два оборота калитку и бросила ключ в колодец у ограды.
Решительным шагом она пошла через поле, опираясь на руку Питу, и вскоре оба исчезли в долине, раскинувшейся между деревней Пислё и фермой Ну.
Никто не видел, как они ушли, и один Господь знал, где Катрин нашла в ту ночь убежище, обещанное ей Питу.
XXX
ГЛАВА, В КОТОРОЙ БУРЯ УЖЕ МИНОВАЛА
Бывают в человеческих отношениях бури, подобные природным ураганам: небо хмурится, сверкает молния, гремит гром, земля словно сходит со своей оси; наступает критическая минута, когда кажется, что вот-вот погибнет все живое и неживое; все дрожат, трепещут, взывают к Господу как к единственному источнику доброты и милосердия. Потом мало-помалу приходит успокоение, рассеивается мгла, наступает новый день, вновь восходит солнце, распускаются цветы, оживают деревья, люди возвращаются к своим делам, к удовольствиям, к любви. Жизнь улыбается и поет на обочинах дорог и порогах дверей, и никого уже не заботит, что там, куда ударила молния, царит опустошение.
Так было и на ферме: всю ночь в сердце человека, задумавшего и исполнившего план мести, бушевала страшная гроза. Заметив, что его дочь сбежала, Бийо тщетно искал в темноте ее следы; он звал ее сначала злобно, потом умоляюще, затем с отчаянием, но ответа не было. В это время что-то жизненно важное несомненно было разрушено в его мощном организме. Однако когда эта буря криков и угроз, у которой были, как в природе, и своя молния и свой гром, сменилась тишиной и усталостью; когда собаки, у которых не стало причин для беспокойства, перестали выть; когда дождь с градом смыл следы крови, тянувшиеся, подобно оброненному пояску, с одной стороны фермы; когда время, бесчувственный и молчаливый свидетель всего, что свершается на свете, стряхнуло с трепещущих бронзовых крыльев последние ночные часы, — жизнь возвратилась в привычную колею, ворота проскрипели ржавыми петлями, с фермы вышли работники: одни — отправляясь сеять, другие — боронить, третьи — пахать. Следом за ними появился и Бийо, разъезжавший по равнине во все стороны. И вот наконец наступил день; вся деревня проснулась, и те из жителей, кто плохо спал ночью, с любопытством и беспечностью говорили:
— Ох, и выли же нынче ночью собаки у папаши Бийо! А за фермой два выстрела грохнули…
Вот и все.
Впрочем, нет, мы ошибаемся.
Когда папаша Бийо, как обычно, в девять часов вернулся позавтракать, жена его спросила:
— Скажи-ка, отец, а где Катрин? Ты не знаешь?
— Катрин?.. — через силу отвечал Бийо. — Ей вреден воздух фермы, вот она и отправилась в Солонь к тетке…
— A-а… — откликнулась тетушка Бийо. — И долго она там пробудет, у тетки?
— Пока ей не станет лучше, — ответил фермер.
Мамаша Бийо вздохнула и отодвинула чашку кофе с молоком.
Фермер попытался заставить себя поесть, но на третьем глотке, точно пища душила его, он схватил бутылку бургундского за горлышко, залпом осушил ее и прохрипел:
— Надеюсь, моего коня еще не расседлали?
— Нет, господин Бийо, — робко отвечал ему мальчишка, приходивший каждое утро на ферму с протянутой рукой просить завтрак.
— Хорошо!
Грубо отстранив бедного мальчишку, фермер вскочил на коня и поскакал в поле, а жена, утирая слезы, пошла в тень колпака над очагом, на свое привычное место.
Не стало в доме певчей птички, не стало радующего глаз цветка, в образе юной прелестной девушки оживлявшей старые стены. А в остальном жизнь на ферме обещала уже на следующий день войти в привычную колею.
Питу встретил утро в своем доме в Арамоне, и те, кто вошел к нему в шесть утра, застали его за перепиской набело перед отправкой Жильберу подробного отчета о потраченных на обмундирование двадцати пяти луидорах, подаренных национальной гвардии Арамона доктором. Питу писал при свече, которая, наверно, судя по заострившемуся фитилю, горела давно.