Среди общего гула толпы доносились крики «Да здравствует Мирабо!», рвавшиеся из могучей груди тех, кто позже других отказывается от любви к своим кумирам.
Это и в самом деле был Мирабо: он вел под руку даму, а пришел он затем, чтобы посмотреть, что сталось с Бастилией. Едва толпа его узнала, как в ней поднялся шум.
Лицо дамы было скрыто вуалью.
Если бы на месте Мирабо был кто-нибудь другой, его мог бы испугать поднявшийся при его появлении шум, особенно когда наряду с восхвалениями доносились глухие угрозы, такие же сопровождали колесницу римского триумфатора: «Цезарь! Не забывай, что и ты смертен!»
Однако он привык к бурям и, подобно отважной птице во время шторма, не мог жить без громовых раскатов и вспышек молний; он с улыбкой шел через бушевавшую толпу, не теряя присутствия духа, и одним взмахом руки был способен ее обуздать, тогда как его спутница трепетала, ощущая зловещее дыхание его пугающей популярности.
Неосторожная женщина, как Семела, пожелала увидеть Юпитера, и вот теперь молния была готова ее истребить.
— Господин де Мирабо! — воскликнул Питу. — Неужто это господин де Мирабо, тот самый Мирабо, который служит знати? Помните, папаша Бийо, когда мы вот здесь, почти на этом самом месте увидели господина Гоншона, Мирабо народа, я вам сказал: «Не знаю, каков Мирабо знати, но наш Мирабо, на мой вкус, здорово уродлив». Ну так теперь, знаете ли, я видел их обоих, и оба они мне кажутся одинаковыми уродами. Впрочем, это не важно, это не помешает нам воздать должное великому человеку!
Питу вскочил на стул, со стула — на стол, подхватил свою треуголку на острие шпаги и закричал:
— Да здравствует господин де Мирабо!
Бийо не проявил ни симпатии, ни антипатии к Мирабо. Он лишь скрестил руки на мощной груди и глухо проворчал:
— Говорят, он предает интересы народа.
— Ба! Да это говорили обо всех великих людях древности, от Аристида до Цицерона, — возразил Питу.
И он еще громче и пронзительнее, чем в первый раз, крикнул:
— Да здравствует Мирабо!
Тем временем прославленный оратор исчез из виду, унеся с собою людской водоворот, крики, суету.
— Все равно я очень доволен, что видел господина де Мирабо… — спрыгнув со стола, заявил Питу. — Давайте допьем вторую бутылку и доедим колбасу, папаша Бийо.
Он подтолкнул фермера к столу, где их дожидались остатки ужина, почти целиком съеденного Питу. Тут они заметили, что к их столу приставлен третий стул, и на нем, словно ожидая их, сидит какой-то человек.
Питу взглянул на Бийо, тот посмотрел на незнакомца.
День этот был необычным и, значит, допускал между согражданами некоторую фамильярность. Однако, по мнению Питу, который не успел допить вторую бутылку вина и доесть свою колбасу, эта выходка была столь же непростительной, как появление незнакомого игрока рядом с шевалье де Грамоном.
Но человек, которого Гамильтон называет «толстячком», просил прощения у шевалье де Грамона за «непростительную фамильярность», тогда как незнакомец и не думал извиняться ни перед Бийо, ни перед Питу, а, напротив, разглядывал их с насмешливым видом, похоже вообще ему присущим.
Разумеется, Бийо был не в том настроении, чтобы оставить подобное поведение без объяснений; он стремительно приблизился к незнакомцу; однако, прежде чем фермер успел открыть рот или двинуть рукой, незнакомец подал ему масонский знак, и Бийо на него ответил.
Они не были знакомы, это верно, но они были братьями.
И потом, на незнакомце был такой же костюм федерата, как и на Бийо; правда, по некоторым отличиям в костюме фермер предположил, что перед ним один из тех иноземцев, которые днем сопровождали Анахарсиса Клоотса, представлявшего на празднике депутацию рода человеческого.
После того как незнакомец и Бийо обменялись условным знаком, Бийо и Питу заняли свои места.
Бийо даже кивнул в качестве приветствия, а Питу дружелюбно улыбнулся.
Однако оба они не сводили с незнакомца вопрошающих глаз, и потому он заговорил первым.
— Вы меня не знаете, братья, — начал он, — но я вас знаю.
Бийо пристально взглянул на него, а Питу, более экспансивный, воскликнул:
— Ба! Неужто знаете?
— Я знаю тебя, капитан Питу, — проговорил в ответ иноземец, — я знаю тебя, фермер Бийо.
— Верно, — удивился Питу.
— Что за мрачный вид, Бийо? — продолжал тот. — Неужели оттого, что тебе, победителю Бастилии, куда ты вошел первым, забыли повесить на грудь медаль четырнадцатого июля и воздать сегодня такие же почести, как господам Майяру, Эли и Юлену?