Королеве было довольно быстрого женского взгляда, чтобы если не угадать, то почувствовать все это. Кроме того, она догадалась, что́ главным образом заботило Барнава в эти минуты.
За четверть часа, пока молодой депутат сидел напротив нее, он раз шесть обернулся, пристально вглядываясь в троих сидевших на козлах людей, а с козел переводил взгляд на королеву, всякий раз все более суровый и враждебный.
Барнаву было известно, что один из этих троих — кто именно, он не знал — граф де Шарни, тот самый, кого молва называла любовником королевы.
Барнав был ревнив. Пусть желающие попытаются объяснить это чувство в душе молодого человека, но дело обстояло именно так.
Вот о чем догадалась королева.
И с той минуты как она об этом догадалась, она почувствовала себя сильной: она знала уязвимое место противника и теперь оставалось лишь ударить и не промахнуться.
— Государь, вы слышали, что сказал человек, который возглавляет кортеж? — обратилась она к королю.
— По какому поводу, мадам? — не понял король.
— По поводу господина графа де Шарни.
Барнав встрепенулся.
Охватившая его дрожь не ускользнула от внимания королевы, коснувшейся его коленом.
— Кажется, он заявил, что берет на себя ответственность за жизнь графа, — заметил король.
— Совершенно верно, государь; он еще прибавил, что отвечает за его жизнь перед графиней.
Барнав прикрыл глаза, но слушал так, чтобы не пропустить ни единого звука из того, о чем говорила королева.
— Так что же? — продолжал король.
— Графиня де Шарни — моя старинная приятельница мадемуазель Андре де Таверне. Не думаете ли вы, государь, что, когда мы вернемся в Париж, было бы хорошо отпустить господина де Шарни, чтобы он мог успокоить свою супругу? Он подвергался огромному риску; его брат погиб за нас. Я считаю, государь, что задерживать его у нас на службе было бы жестоко по отношению к обоим супругам.
Барнав с облегчением вздохнул и раскрыл глаза.
— Вы правы, мадам, — отозвался король, — хотя, по правде говоря, я сомневаюсь, что господин де Шарни согласится на это.
— В этом случае, — сказала королева, — каждый из нас поступил бы так, как должно: мы — предложив г-ну де Шарни отпуск, а он — отказавшись от него.
Королева почувствовала благодаря установившейся между нею и Барнавом магнетической связи, как раздражение молодого депутата мало-помалу проходит. Более того, великодушный молодой человек понял, как он был несправедлив к этой женщине, и устыдился.
До сих пор он свысока, вызывающе поглядывал на нее, словно судья, в чьей власти осудить на смерть, и вдруг эта подсудимая будто в ответ на обвинение, которое она не могла угадать, произнесла слова, свидетельствовавшие то ли о ее невиновности, то ли о ее раскаянии.
Но почему о невиновности?
— Нас решительно не в чем упрекнуть, — продолжала королева, — ведь мы не брали с собою господина де Шарни, и я лично была уверена, что он в Париже, как вдруг он появился у дверцы нашей кареты.
— Это верно, — подтвердил король, — но вот вам лишнее доказательство, что графа не нужно понукать, когда он выполняет то, что считает своим долгом.
Она была невиновна, сомнений в этом больше быть не могло.
О! Как Барнаву испросить у королевы прощение за то, что он дурно о ней думал как о женщине?
Заговорить с королевой? Барнав не решался. Обождать, пока королева заговорит сама? Но королева, довольная произведенным эффектом, молчала.
Барнав снова стал мягким, почти покорным, он не сводил с королевы умоляющего взгляда; однако она делала вид, что совершенно не интересуется Барнавом.
Молодой человек впал в нервную экзальтацию: ради того чтобы привлечь внимание этой женщины, он готов был совершить двенадцать подвигов Геракла с риском погибнуть уже при первом из них.
Он молил Верховное Существо — в 1791 году у Бога уже ничего не просили — предоставить ему хоть малейшую возможность привлечь внимание безразличной королевы, как вдруг (можно было подумать, что Верховное Существо в самом деле услышало обращенную к нему мольбу) на обочине дороги появился бедный священник, ожидавший проезда королевской кареты; он подошел поближе к венценосному пленнику, поднял к небу руки и полные слез глаза, говоря:
— Государь! Да хранит Господь ваше величество!
У черни давно уж не было ни случая, ни повода сорвать на ком-нибудь свою ярость — с того самого времени, как крестьяне в клочья растерзали старого кавалера ордена Святого Людовика, и теперь его голова продолжала следовать за королевской каретой на острие пики.