Мы попытались если не объяснить, то хотя бы поведать странную тайну иных сердец, что в разлуке не остывают, а, наоборот, воспламеняются, черпая силы в воспоминании о любимом существе.
Чем реже Шарни виделся с Андре, тем больше он о ней думал, а для него все больше думать об Андре означало полюбить ее.
В самом деле, когда он видел Андре, когда он был с ней рядом, ему казалось, что перед ним ледяная статуя, которой суждено растаять под первым же лучиком любви; спрятавшись в тень, уйдя в себя, она избегала любви, как если бы, будучи настоящей ледяной статуей, она избегала солнца; он подпадал под влияние ее неторопливых холодных движений, подчинялся ее полным достоинства сдержанным речам, молчаливому загадочному взгляду; за этими движениями, речами, взглядами он ничего не видел или, точнее, не угадывал.
Все в ней было похоже на алебастр: такое же бледное, молочно-белое, холодное и тусклое.
Вот какой пред ним представала Андре во время их последних свиданий, не считая редких минут, когда она оказывалась под влиянием чрезвычайных обстоятельств; в особенности его поразила холодность Андре в последнюю их встречу на улице Кок-Эрон, когда несчастная женщина обрела и снова потеряла сына.
Но как только он от нее удалялся, расстояние производило свое обычное действие, приглушая слишком яркие краски и размывая чересчур четкие очертания. Тогда медленные и холодные движения Андре оживали; важная и сдержанная речь Андре становилась звучной и богатой оттенками; молчаливый, подернутый дымкой взгляд вдруг испускал из-под удлиненных век всепоглощающее пламя; графу начинало казаться, что в этой статуе вспыхивает внутренний огонь и сквозь алебастр ее плоти видно, как в ней струится кровь и бьется сердце.
Вот в такие минуты разлуки и одиночества Андре становилась настоящей соперницей королевы; в лихорадочном мраке этих ночей Шарни представлял, как вдруг раздвигается стена его комнаты или приподнимается портьера и к нему с распростертыми объятиями, с горящим любовью взором, шепча нежные слова, подходит эта ожившая статуя, светящаяся огнем своей души, и Шарни протягивал ей навстречу руки, окликал нежное видение, пытался прижать призрак к своей груди. Увы, видение исчезало, он обнимал пустоту и спускался из восхитительного сновидения на печальную и холодную землю.
Изидор стал ему так дорог, как никогда не был дорог Жорж, но, как мы видели, граф был лишен даже горькой радости поплакать над телом Изидора, как он это сделал над телом Жоржа.
Оба его брата один за другим пали ради этой роковой женщины, ради дела, чреватого гибельными безднами.
Ради этой же женщины и в такой же бездне суждено было сгинуть и ему, Шарни.
И вот уже два дня прошло с тех пор, как погиб его брат, как в последнем объятии он окрасил свою одежду его кровью, как его губы поймали последний вздох умирающего, как г-н де Шуазёль передал ему найденные у Изидора бумаги, а у графа все не было и минуты поразмыслить о своей потере.
Молчаливое приказание королевы, согласно которому он должен был держаться в стороне, было им воспринято как милость и потому весьма его обрадовало.
С той минуты он стал искать спокойный уголок, тихое место, где он, оставаясь по-прежнему в пределах досягаемости королевской семьи, мог бы по первому же зову, по первому крику прийти к ней на помощь, но в то же время имел бы возможность побыть наедине со своим горем, чтобы никто не видел его слез.
Он нашел мансарду, расположенную над той самой лестницей, где дежурили г-да де Мальден и де Валори.
Оставшись один, он заперся и сел за стол, освещенный медной трехрожковой лампой, какую еще и сегодня можно встретить в каком-нибудь старинном деревенском доме, потом вынул из кармана окровавленные бумаги — единственные реликвии, оставшиеся ему от брата.
Обхватив голову руками, он не сводил глаз с писем, в которых еще жила мысль мертвого Изидора, и по щекам графа заструились, падая на стол, обильные и тихие слезы.
Наконец он вздохнул, поднял голову, встряхнул ею, взял одно из писем и развернул его.
Письмо было от бедняжки Катрин.
Шарни уже несколько месяцев догадывался о связи Изидора с дочерью фермера, а в Варенне Бийо и сам рассказал об этом во всех подробностях, но только после разговора с фермером он осознал всю значимость этого события.