Шарни и два его товарища просто чудом еще оставались живы.
Двух гренадеров было явно недостаточно, чтобы отразить все удары: они просили, умоляли, приказывали именем Национального собрания, однако их голоса тонули в толпе среди криков, воплей и брани.
Впереди кареты двигалось более двух тысяч человек, а позади — более четырех тысяч.
По обеим сторонам кареты катила беспрестанно возраставшая толпа.
По мере приближения кортежа к Парижу, воздуха словно становилось все меньше и меньше, будто его поглощал гигантский город.
Карета двигалась под ослепительным солнцем, при тридцатипятиградусной жаре, в облаке пыли, разъедавшей кожу, подобно толченому стеклу.
Королева несколько раз откидывалась на спинку сиденья, жалуясь, что она задыхается.
В Бурже́ король так сильно побледнел, словно готов был лишиться чувств; он попросил стакан вина: сердце его сдавало.
Ему едва не поднесли, как Христу, губку, смоченную в желчи и уксусе. Во всяком случае, предложение такое было сделано, но, к счастью, тут же и отвергнуто.
Добрались до заставы Ла-Вилетт.
Толпе понадобился целый час на то, чтобы протиснуться сквозь два ряда домов, белые стены которых отражали солнечные лучи, что еще больше усиливало жару.
Повсюду были мужчины, женщины, дети. Толпе не видно было ни конца ни краю; мостовые были забиты народом настолько, что люди не могли пошевелить ни рукой ни ногой.
В дверях, в окнах, на крышах домов — повсюду были зеваки.
Деревья сгибались под тяжестью этих живых плодов.
У всех людей на головах были шляпы.
Дело в том, что накануне по всему Парижу были расклеены листовки, гласившие:
Кто будет приветствовать короля,
будет бит палками.
Кто оскорбит его,
будет повешен.
Все это было так страшно, что распорядители не осмелились двигаться по улице Предместья Сен-Мартен, изобилующей препятствиями и, следовательно, опасностями; это была зловещая, кровавая улица, ставшая известной после ужасного убийства Бертье.
Было решено возвращаться Елисейскими полями, и, обогнув Париж, кортеж двинулся вдоль Внешних бульваров.
Это были еще три часа дополнительных мучений, и они были настолько невыносимы, что королева просила ехать самой короткой, пусть даже и наиболее опасной дорогой.
Дважды она пыталась опустить занавески, но оба раза толпа поднимала такой крик, что приходилось вновь их отодвигать.
Впрочем, у заставы карету взял в кольцо большой отряд гренадеров.
Многие из них пошли рядом с дверцами, и за меховыми шапками солдат почти не стало видно окон берлины.
Наконец к шести часам авангард показался из-за стен парка Монсо; солдаты тащили за собой три пушки, тяжело громыхавшие по неровной мостовой.
Авангард состоял из всадников и пехотинцев, однако к нему присоединилась такая огромная толпа, что строй был нарушен.
Те, кто заметил авангард, поспешили подняться вверх по Елисейским полям: вот уже в третий раз Людовик XVI возвращался через эту роковую заставу.
В первый раз он вернулся через нее после взятия Бастилии.
Во второй раз — после ночи с 5 на 6 октября.
В третий раз — теперь, после неудавшегося бегства в Варенн.
Прослышав, что кортеж движется по дороге из Нёйи, все парижане поспешили на Елисейские поля.
Когда карета подъехала к заставе, король и королева увидели, что вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось необъятное людское море; хмурые, озлобленные парижане стояли молча, не снимая шляп.
Но что было если не самым страшным, то уж, во всяком случае, самым зловещим, так это двойное оцепление солдат национальной гвардии, державших ружья прикладами вверх в знак траура; солдаты стояли вдоль всего пути от заставы до Тюильри.
Да, это и в самом деле был день траура, глубокого траура, траура по семивековой монархии.
Медленно катившая сквозь толпу карета была катафалком, и катафалк этот вез королевскую власть к могиле.
При виде длинной цепочки национальных гвардейцев сопровождавшие карету солдаты стали потрясать оружием с криками: «Да здравствует нация!»
Крики эти были сейчас же подхвачены по всей линии, от заставы до Тюильри.
Потом все необъятное людское море, терявшееся под сенью деревьев и раскинувшееся с одной стороны до предместья Руль, а с другой — до самой реки, всколыхнулось и отозвалось: «Да здравствует нация!»