— Ваше величество, Фейяны — это большое монастырское здание, расположенное рядом с манежем и, следовательно, примыкающее к Национальному собранию; оно же дало имя террасе Тюильри.
— Кто еще войдет в этот клуб?
— Лафайет, то есть национальная гвардия; Байи — иными словами, муниципальная власть.
— Лафайет, Лафайет… Вы полагаете, на Лафайета можно рассчитывать?
— Мне кажется, он искренне предан королю.
— Предан королю… как дровосек — дубу, который он рубит под самый корень! Байи — еще куда ни шло: я не могу на него пожаловаться; скажу больше: это он донес нам на женщину, догадавшуюся о нашем отъезде. Но Лафайет…
— Ваше величество! У вас еще будет случай его осудить.
— Да, это правда, — согласилась королева, с тоской оглянувшись назад, — да… Версаль… Впрочем, вернемся к этому клубу: что собираются предпринять его члены? Что они хотят предложить? Стоит ли за ними реальная сила?
— За ними — огромная сила, потому что клуб будет опираться, как я уже имел честь доложить вашему величеству, и на национальную гвардию, и на городские власти, и на большинство в Собрании, которое голосует за нас. Кто останется в Клубе якобинцев? Пять-шесть депутатов: Робеспьер, Петион, Лакло, герцог Орлеанский; все они разобщены и способны произвести впечатление лишь на своих новых членов — на всякий сброд выскочек, крикунов, что станут шуметь, но не будут иметь никакого влияния.
— Да будет на то воля Божья, сударь! А пока скажите мне, что намерено предпринять Собрание?
— Назавтра члены Национального собрания постановили отчитать мэра Парижа за его сегодняшнюю нерешительность и мягкость. Это приведет к тому, что наш славный Байи, принадлежащий к породе часов, — а стало быть, чтобы он ходил, его нужно вовремя заводить, — заведется и пойдет.
В это мгновение часы пробили без четверти одиннадцать и часовой кашлянул.
— Да, да, — прошептал Барнав, — я знаю, мне пора уходить; однако мне кажется, что я не сказал вашему величеству и сотой доли того, о чем собирался сообщить.
— А я, господин Барнав, — отозвалась королева, — могу сказать вам в ответ только одно: я весьма признательна вам и вашим друзьям за то, что ради меня вы подвергаете себя опасностям.
— Ваше величество! — воскликнул Барнав. — Опасность — это игра, в которой я выиграю в любом случае, будучи и побежденным и победителем, если только королева пожалует меня своей улыбкой.
— Увы, сударь, я уже забыла, что значит улыбаться! Но вы так много для нас делаете, что я готова попробовать вспомнить о том времени, когда я была счастлива, и обещаю вам, что первая моя улыбка будет принадлежать вам.
Прижав руку к груди, Барнав поклонился и попятился к двери.
— Кстати, когда я вас снова увижу? — спросила королева.
Барнав задумался.
— Завтра — петиция и повторное голосование в Собрании… Послезавтра — взрыв недовольства и временные репрессии… В воскресенье вечером, ваше величество, я постараюсь к вам прийти, чтобы рассказать вам, что произойдет на Марсовом поле.
И он вышел.
Королева в задумчивости поднялась к супругу, застав его в точно таком же состоянии, в каком она была сама. От него только что вышел доктор Жильбер, сообщив ему почти о том же, о чем Барнав говорил королеве.
Супругам оказалось достаточно обменяться взглядом, чтобы понять: новости с обеих сторон неутешительные.
Король только что написал письмо.
Ни слова не говоря, он подал его королеве.
В нем король передавал свои полномочия месье, чтобы тот от имени короля Франции добился вооруженного вмешательства австрийского императора и прусского короля.
— Месье сделал мне немало зла, — заметила королева, — месье меня ненавидит и еще принесет мне столько горя, сколько сможет; но если он пользуется доверием короля, значит, он заслуживает и моего доверия.
Взяв перо, она мужественно поставила свою подпись рядом с подписью супруга.
XVII
ГЛАВА, В КОТОРОЙ МЫ ДОБИРАЕМСЯ, НАКОНЕЦ, ДО ПРОТЕСТА, ПЕРЕПИСЫВАЕМОГО ГОСПОЖОЙ РОЛАН
Разговор королевы с Барнавом дал, как мы надеемся, нашим читателям представление о положении, в котором оказались все партии к 15 июля 1791 года:
новые якобинцы прорвались на место старых;
старые якобинцы создали Клуб фейянов;
кордельеры в лице Дантона, Камилла Демулена и Лежандра объединились с новыми якобинцами;
Национальное собрание стало конституционно-роялистским и решило всеми силами поддерживать короля;