— Вы правы, — согласилась Катрин.
Она передала мальчика Анжу Питу, как брату и даже может быть, с бо́льшим доверием, потом решительно шагнула в комнату больного и подошла прямо к постели отца.
Как мы уже сказали, доктор Жильбер сидел у его изголовья.
Состояние больного почти не изменилось; как его накануне усадили в подушки, так он теперь и сидел, а доктор смачивал влажной губкой бинты на голове больного. Несмотря на то что у него началась явно выраженная лихорадка, из-за большой потери крови раненый был смертельно бледен; глаз и часть левой щеки припухли.
Ощутив прохладу, он пролепетал что-то бессвязное и поднял веки; но сильная сонливость, которую врачи называют комой, заставила его замолчать и закрыть глаза.
Подойдя к постели, Катрин упала на колени и, воздев руки к небу, воскликнула;
— Боже мой! Ты видишь: я от всего сердца прошу тебя: спаси моего отца!
Это было все, что девушка могла сделать для своего отца, который хотел убить ее возлюбленного.
При звуке ее голоса по телу больного пробежала дрожь; дыхание его участилось, он открыл глаза и, поискав взглядом место, откуда доносится голос, остановил глаза на Катрин.
Он пошевелил рукой, словно отгоняя видение, по всей видимости принятое больным за горячечный бред.
Взгляды дочери и отца встретились, и Жильбер с ужасом прочел в глазах одной и другого не любовь, а скорее ненависть.
Девушка поднялась и тем же решительным шагом, каким вошла, возвратилась к Питу.
Питу стоял на четвереньках, играя с малышом.
Катрин схватила малыша движением, в страстности которого было больше от матери-львицы, чем от матери-женщины, и прижала его к груди со словами:
— Мальчик мой! О мой мальчик!
В этом крике было все: и тревога матери, и жалоба вдовы, и боль женщины.
Питу хотел проводить Катрин до дорожной конторы и посадить в дилижанс, отправлявшийся в десять часов утра.
Однако она отказалась.
— Нет, — заметила она, — вы сказали, что ваше место рядом с тем, кто одинок; оставайтесь, Питу.
Она подтолкнула Питу к двери бельевой.
Когда Катрин приказывала, Питу мог только подчиняться.
Питу вернулся к постели Бийо, и тот, заслышав тяжеловатые шаги капитана национальной гвардии, открыл глаза, и выражение благожелательности сменило на его физиономии выражение ненависти, подобно грозовой туче набежавшее при виде дочери; а Катрин тем временем спустилась по лестнице с ребенком на руках и поспешила на улицу Сен-Дени к гостинице «Оловянное блюдо», откуда в Виллер-Котре отправлялся дилижанс.
Лошади были уже заложены, форейтор — в седле; оставалось одно свободное место, Катрин его и заняла.
Спустя восемь часов дилижанс остановился на улице Суасон.
Было шесть часов пополудни, то есть еще не стемнело.
Если бы это происходило раньше, если бы Изидор был жив, если бы ее матушка была в добром здравии, Катрин приказала бы остановиться в конце улицы Ларньи, обогнула бы город и пробралась в Пислё незамеченной, потому что ей было бы стыдно.
Теперь же, будучи вдовой и матерью, она даже не подумала о насмешках провинциалов; она вышла из дилижанса без вызова, но и без страха; траур и ребенок ей казались ангелами: один — мрачным, другой — улыбающимся, они-то и должны были оградить ее от оскорблений и презрения.
Поначалу Катрин никто не узнал: она была так бледна и так изменилась, что ее можно было принять за другую женщину; в особенности жителей городка вводил в заблуждение ее вид благородной дамы: общаясь с дворянином, она невольно переняла его манеры.
Единственное лицо, узнавшее Катрин, осталось уже далеко позади.
Это была тетушка Анжелика.
Тетушка Анжелика стояла на пороге ратуши и судачила с кумушками о том, что от священников требуют принести клятву; она сама слышала из уст господина Фортье, что он никогда не станет присягать якобинцам и революции и скорее готов принять мученичество, чем подставить шею под революционное ярмо.
— Ой! — прервав себя на полуслове, закричала она. — Господин Иисусе! Да ведь это Бийота с ребенком вышла из дилижанса!
— Катрин? Это Катрин? — затараторили кумушки.
— Ну да; глядите, вон удирает переулком.
Тетушка Анжелика ошибалась: Катрин не удирала, она торопилась к матери и потому удалялась скорым шагом, а переулком пошла, потому что так дорога была короче.
Детвора, услышав возглас тетушки Анжелики «Это Бийота!» и восклицания кумушек «Катрин? Катрин?», бросилась за ней вдогонку с криками: