— Ой, гляди-ка, это и впрямь мадемуазель…
— Да, детки, это я, — приветливо откликнулась Катрин.
Дети ее особенно любили, потому что у нее всегда находился для них гостинец или хотя бы ласковое слово.
— Здравствуйте, мадемуазель Катрин! — загалдели они.
— Здравствуйте, ребятки! — поздоровалась Катрин. — А что, моя мать еще не умерла, не правда ли?
— О нет, мадемуазель, нет еще.
Кто-то из ребятишек прибавил:
— Доктор Реналь говорит, что она проживет еще дней восемь-десять.
— Спасибо, детки! — поблагодарила Катрин.
И она пошла дальше, протянув им несколько монет.
Дети возвратились к ратуше.
— Ну что? — стали их допрашивать кумушки.
— Да, это она, — доложили ребята, — она спросила о своей матери, и вот что нам дала!
С этими словами дети показали полученные от Катрин деньги.
— Похоже, то, чем она торговала, в Париже дорого стоит, — заметила тетушка Анжелика, — раз она раздает серебро гоняющейся за ней ребятне.
Тетушка Анжелика не любила Катрин Бийо.
И потом, Катрин Бийо была молода и хороша собой, а тетушка Анжелика — стара и безобразна; Катрин Бийо была высока и безупречно сложена, а тетушка Анжелика была хромоногой коротышкой.
Кроме того, именно у Бийо нашел приют Анж Питу, после того как его выгнала тетушка Анжелика.
И наконец, в день оглашения Декларации прав человека именно Бийо пошел за аббатом Фортье, чтобы заставить его отслужить мессу на алтаре отечества.
Всех этих причин, тем более в сочетании с ядовитым характером тетушки Анжелики, оказалось достаточно, чтобы она возненавидела семейство Бийо вообще, а Катрин в особенности.
А уж если тетушка Анжелика кого-нибудь ненавидела, то всей душой — как истая ханжа.
Она побежала к мадемуазель Аделаиде, племяннице аббата Фортье, и выложила ей новость.
Аббат Фортье ужинал: он ел карпа, пойманного в пруду Валю; по одну сторону от его тарелки стояло блюдо со взбитой яичницей, по другую — со шпинатом.
Это был постный день.
Аббат Фортье напустил на себя суровый, аскетический вид человека, который в любую минуту ждет мученического конца.
— Что там такое? — спросил он, услышав, как в коридоре сплетничают женщины. — Пришли, чтобы я публично заявил о моей приверженности имени Божьему?
— Пока еще нет, дорогой дядюшка, — отвечала мадемуазель Аделаида, — это всего лишь тетушка Анжелика (все в городке по примеру Питу называли так старую деву), она пришла рассказать мне про очередной скандал.
— Мы переживаем такие времена, когда скандал стал всеобщим достоянием, — заметил аббат Фортье. — О каком еще скандале вы пришли нам поведать, тетушка Анжелика?
Мадемуазель Аделаида ввела в комнату старуху, промышлявшую сдачей стульев внаем во время службы, и та замерла перед аббатом.
— Ваша покорная слуга, господин аббат! — сказала она.
— Вам бы следовало сказать «служанка», тетушка Анжелика, — поправил тот, верный своим педагогическим привычкам.
— Я слышала, как все говорят «слуга», — возразила та, — вот и повторяю, что слышала; простите, господин аббат, если я вас обидела.
— Вы обидели не меня, а синтаксис.
— Я у него попрошу прощения, как только встречу, — пообещала тетушка Анжелика.
— Хорошо, хорошо, тетушка Анжелика! Хотите стаканчик вина?
— Спасибо, господин аббат! — ответила старуха. — Я не пью вина.
— И напрасно: каноны Церкви вина не запрещают.
— Я не пью его не потому, что это запрещено или не запрещено, а потому, что оно стоит девять су за бутылку.
— А вы все так же скупы, тетушка Анжелика? — откинувшись в кресле, удивленно спросил аббат.
— Бог с вами, господин аббат! Я скупая?! Что же поделаешь, коли я бедная?
— Ну уж и бедная! А сдача стульев внаем, за которую я с вас беру сущую безделицу, тетушка Анжелика? Да ведь я мог бы с любого другого потребовать за это сотню экю!
— Что вы, господин аббат! А на что бы жил этот любой другой?! Ничего себе — безделица! Да после этого только и остается пить воду.
— Вот потому я вам и предлагаю стаканчик вина, тетушка Анжелика.
— Не отказывайтесь, — шепнула мадемуазель Аделаида. — Дядюшка рассердится, если вы откажетесь.
— Думаете, это может рассердить вашего дядюшку? — спросила старуха, сгорая от желания выпить предложенного вина.
— Еще бы!
— Ну, господин аббат, налейте мне на самое донышко, пожалуйста, только чтоб доставить вам удовольствие.
— Вот и хорошо! — сказал аббат Фортье, наливая полный стакан прекрасного, отливавшего рубином бургундского. — Вот, выпейте, тетушка Анжелика, и когда станете считать свои экю, вам будет казаться, что монет вдвое больше.