Тетушка Анжелика поднесла было стакан к губам.
— Мои экю? — поперхнулась она. — Ах, господин аббат, не говорите таких слов, ведь вы служитель Господа, и вам могут поверить.
— Пейте, тетушка Анжелика, пейте!
Тетушка Анжелика пригубила вино словно лишь для того, чтобы доставить удовольствие аббату Фортье, и, прикрыв глаза, блаженно выпила примерно треть стакана.
— Ой, какое крепкое! — заметила она. — Уж и не знаю, как можно пить вино неразбавленным!
— А я, — возразил аббат, — не понимаю, как можно разбавлять вино водой; впрочем, не в этом дело… могу поклясться, тетушка Анжелика, что у вас припрятана где-нибудь увесистая кубышка.
— Ах, господин аббат, господин аббат! Не говорите так! Мне нечем даже платить налоги, ведь они составляют целых три ливра десять су в год.
И тетушка Анжелика отпила еще треть.
— Да, я знаю, что вы так говорите; однако могу поручиться, что, если ваш племянник Анж Питу пошарит хорошенько в тот день, когда вы отдадите Богу душу, он найдет в каком-нибудь старом чулке кругленькую сумму, на которую сможет купить всю улицу Плё.
— Господин аббат! Господин аббат! — взмолилась тетушка Анжелика. — Если вы будете говорить такие вещи, меня убьют разбойники, которые поджигают фермы и отнимают урожай, ведь они поверят словам такого святого человека, как вы, они подумают, что я богата… Ах, Боже мой, Боже мой! Какое несчастье!
И она допила вино, причем глаза ее подернулись от удовольствия слезой.
— Вот видите, к винишку-то этому вы приохотитесь, тетушка Анжелика, — по-прежнему насмешливо заметил аббат.
— Нет, вы как хотите, но уж очень оно крепкое, — проворчала старуха.
Ужин аббата подходил к концу.
— Итак, что за новый скандал сотрясает Израиль?
— Господин аббат! Только что в дилижансе приехала Бийота с ребенком!
— А-а! — протянул аббат. — А я-то думал, что она подбросила его в приют для подкидышей…
— И хорошо бы сделала, — прошипела тетушка Анжелика, — уж, во всяком случае, бедному ребенку не пришлось бы краснеть за свою мать!
— По правде говоря, тетушка Анжелика, вы судите об этом заведении с новой точки зрения. А зачем она сюда явилась?
— Похоже, хочет повидаться с матерью: она спрашивала у детей, жива ли еще ее мать.
— А знаете ли вы, тетушка Анжелика, — злобно улыбнулся аббат, — что мамаша Бийо забыла исповедаться?
— В том не ее вина, господин аббат, — возразила тетушка Анжелика, — бедняжка уже дня три-четыре как лишилась рассудка; а вот в те времена, когда дочь не доставляла ей столько огорчений, это была женщина благочестивая, богобоязненная; приходя в церковь, она всегда брала два стула: на один садилась, на другой ставила ноги.
— А ее муж?! — воскликнул аббат, и глаза его сверкнули злобой. — Гражданин Бийо, взявший Бастилию, сколько стульев брал он?
— Подумать только!.. Не знаю… — растерянно пробормотала тетушка Анжелика. — Кажется, он вовсе не бывал в церкви; зато уж мамаша Бийо…
— Хорошо, хорошо, — перебил ее аббат, — мы сведем счеты в день ее похорон.
Осенив себя крестным знамением, он прибавил:
— Прочтем послеобеденную молитву, сестры.
Обе старые девы перекрестились и стали горячо молиться.
XXVII
ДОЧЬ И МАТЬ
Тем временем Катрин продолжала свой путь. Дойдя до конца улицы, она свернула влево, прошла по улице Лорме, а потом зашагала по тропинке, протоптанной через поле; тропинка вывела ее к Пислё.
Все на этой дороге было для Катрин печальным воспоминанием.
Прежде всего — мостик, где она, попрощавшись с Изидором и лишившись чувств, упала и лежала до тех пор, пока ее, холодную, застывшую, не обнаружил Питу.
Потом, ближе к ферме, дуплистая ива, где она находила письма Изидора.
Подойдя еще ближе, она взглянула на окошко, через которое к ней в комнату влез Изидор в ту самую ночь, когда Бийо целился в него, но, к счастью, промахнулся.
Наконец, когда Катрин подошла к воротам фермы, она вспомнила, как часто ходила этой хорошо знакомой дорогой в Бурсонн, как Изидор приходил к ней…
Сколько раз ночью она сидела у окошка, устремив взгляд на дорогу и с замиравшим сердцем поджидая возлюбленного, появлявшегося всегда точно в назначенный час; едва она замечала его в темноте, как стеснение в груди исчезало и руки ее сами тянулись к нему навстречу!
Теперь он был мертв, а ее руки крепко прижимали к груди его ребенка.