И какое дело было ей до того, что́ люди говорили о ее бесчестье, ее позоре? Разве такой красивый малыш мог быть для матери бесчестьем или позором?
Она торопливо и безбоязненно вошла на ферму.
Огромный пес залаял при ее появлении, но вдруг, узнав свою молодую хозяйку, подбежал к ней, насколько позволяла цепь, и, радостно завизжав, встал на задние лапы.
Услышав лай собаки, на порог вышел какой-то человек посмотреть, в чем дело.
— Мадемуазель Катрин! — вскричал он.
— Папаша Клуис! — воскликнула Катрин.
— Добро пожаловать, мадемуазель, — приветствовал ее старый сторож. — Вас здесь так недоставало…
— Что с матушкой? — спросила Катрин.
— Увы, ни хуже ни лучше или, вернее сказать, скорее хуже, чем лучше: она прямо тает на глазах, бедняжка!
— Где она?
— В своей комнате.
— Одна?
— Нет, нет, нет! Я бы этого не допустил. Ах, черт возьми! Вы уж меня извините, мадемуазель Катрин, но в отсутствие всех вас я тут немножко похозяйничал! За то время, пока вы жили в моей убогой лачуге, я привык к вам как к родной: я так любил вас и бедного господина Изидора!
— Вы знаете?.. — смахнув слезы, спросила Катрин.
— Да, да, погиб, сражаясь за королеву, как и господин Жорж… Что ж поделаешь, мадемуазель! Ведь он оставил вам этого прелестного ребенка, верно? Оплакивая отца, не забывайте улыбаться сыну.
— Спасибо, папаша Клуис, — поблагодарила Катрин, протянув ему руку. — А матушка?..
— Как я вам сказал, она в своей комнате, за ней присматривает госпожа Клеман, та самая сиделка, что выходила вас.
— А… она в сознании, бедная моя матушка? — нерешительно спросила Катрин.
— Временами вроде как да, — отвечал папаша Клуис, — это когда кто-нибудь произносит ваше имя… Эх, только это и помогало до недавнего времени… Однако вот уж третий день она не подает признаков жизни, даже когда с ней заговаривают о вас.
— Пойдемте, пойдемте к ней, папаша Клуис! — попросила его Катрин.
— Входите, мадемуазель, — распахнув дверь в комнату г-жи Бийо, пригласил старый гвардеец.
Катрин заглянула в комнату. Ее мать лежала на кровати с занавесками из зеленой саржи, освещаемая трехрожковой лампой (такие лампы еще и сегодня можно увидеть на старых фермах); как и говорил папаша Клуис, у постели находилась г-жа Клеман.
Она сидела в огромном кресле, погрузившись в особую дремоту, свойственную сиделкам, — сомнамбулическое состояние между сном и бодрствованием.
Бедная мамаша Бийо внешне почти не изменилась, только сильно побледнела.
Можно было подумать, что она спит.
— Матушка! Матушка! — бросившись к кровати, закричала Катрин.
Больная открыла глаза, повернула к Катрин голову: в ее взгляде засветилась мысль, губы шевельнулись, но, кроме отдельных звуков, ничего нельзя было разобрать; она приподняла руку, пытаясь прикосновением помочь слуху и зрению, почти совершенно угасшим; однако она так и не успела окончательно прийти в себя: взгляд ее потух, рука безвольно опустилась на голову Катрин, стоявшей на коленях перед ее постелью, и больная снова замерла в неподвижности, из которой ее ненадолго вывел, подобно гальваническому удару, крик дочери.
Летаргия отца и летаргия матери, как две молнии, сверкнувшие на противоположных сторонах горизонта, осветили совсем разные чувства: папаша Бийо вышел из забытья, чтобы оттолкнуть Катрин; мамаша Бийо пришла в себя, чтобы приласкать дочь.
Приезд Катрин вызвал на ферме настоящий переполох.
Ждали Бийо, а не его дочь.
Катрин рассказала о случившемся с Бийо несчастье и о том, что в Париже ее отец так же близок к смерти, как его жена — в Пислё.
Правда, было очевидно, что шли они разными путями: Бийо — от смерти к жизни, жена — от жизни к смерти.
Печальные воспоминания нахлынули на Катрин, едва она вошла в свою девичью комнату, где видела счастливые сны детства, где испытала юную страсть, куда возвратилась вдовою с разбитым сердцем.
С этой минуты Катрин снова взяла в свои руки управление расстроенным хозяйством, которое отец уже однажды доверил именно ей, а не матери.
Она отблагодарила папашу Клуиса, и тот вернулся в свою «нору», как он называл хижину у Клуисова камня.
На следующий день на ферму прибыл доктор Реналь.
Он появлялся здесь через день из чувства сострадания, а не потому, что надеялся чем-нибудь помочь; он отлично понимал, что сделать ничего нельзя, что жизнь его больной догорает, как масло в лампе, и ни один человек не в состоянии ей помочь.
Доктор очень обрадовался приезду Катрин.
Он завел разговор на важную тему, которую не смел обсуждать с Бийо: речь шла об исповеди и причащении.