В эту минуту кто-то поскребся в дверь.
— Войдите! — крикнул Людовик XVI.
Это был камердинер Тьерри.
— Государь, — доложил он, — господин Дюрантон, министр юстиции, просит ваше величество его принять.
— Что ему нужно? Узнайте, Дюмурье.
Дюмурье вышел.
В то же мгновение гобелен, висевший в проеме двери, что вела из кабинета короля в покои королевы, приподнялась и на пороге появилась Мария Антуанетта.
— Государь! Государь! — взмолилась она. — Не отступайте! Этот Дюмурье — такой же якобинец, как и все остальные. Не он ли напялил красный колпак? Что же касается Лафайета, то, как вам известно, я предпочитаю погибнуть, нежели быть спасенной им!
В эту минуту послышались приближающиеся шаги Дюмурье: гобелен вновь опустился, и видение исчезло.
XI
ВЕТО
Едва опустился гобелен, как в кабинет вошел Дюмурье.
— Государь, — сообщил он, — предложенный господином Верньо декрет о священниках только что принят Собранием.
— Да это заговор! — поднимаясь, вскричал король. — И как этот декрет звучал?
— Вот он, государь; господин Дюрантон вам его принес. Я подумал, что ваше величество окажет мне честь поделиться со мной вашим мнением, прежде чем мы станем обсуждать его на совете.
— Вы правы. Дайте мне эту бумагу.
Дрогнувшим от волнения голосом король прочел уже знакомый нам текст.
Едва кончив чтение, он скомкал бумагу и отшвырнул в сторону.
— Я никогда не санкционирую подобный декрет! — вскричал он.
— Прошу прощения, государь, но я опять не соглашусь с вашим величеством, — возразил Дюмурье.
— Сударь! Я могу еще проявить неуверенность в политических вопросах, — заметил король, — но в вопросах веры — никогда! В политике я руководствуюсь разумом, а разум может ошибиться; в вопросах веры я сужу по совести, а совесть — безупречный судия.
— Государь! — продолжал Дюмурье. — Год тому назад вы санкционировали декрет о присяге священнослужителей.
— Э, сударь! — воскликнул король. — Да у меня не было другого выхода!
— А ведь именно тогда, государь, вам следовало наложить вето; второй декрет — следствие первого. Первый послужил причиной всех зол во Франции, второй — это спасение от всех бед: он суров, но не жесток. Первый декрет был законом, касающимся религии: он покушался на свободу отправления культа; а этот — не более чем политический закон, затрагивающий вопросы безопасности и спокойствия королевства; он обеспечивает безопасность не приведенных к присяге священников и уберегает их от преследования. Вы их не только не спасете своим вето, но и лишите их помощи закона, вы способствуете тому, чтобы они становились жертвами, а французов толкаете на то, чтобы они стали их палачами. Мне представляется, государь, — простите мне солдатскую прямоту, — что после того, как вы (осмелюсь заметить, ошибочно) санкционировали декрет о присяге священнослужителей, вето, наложенное на этот второй декрет, способный остановить потоки вот-вот готовой хлынуть крови, будет на совести вашего величества; именно вы, государь, будете виновны во всех преступлениях, которые совершит народ.
— Каких же преступлений вы еще ждете от народа, сударь? Разве можно совершить бо́льшие преступления, нежели те, что уже совершены? — донесся чей-то голос из соседней комнаты.
Дюмурье вздрогнул при его звуке: он узнал металлический тембр и акцент королевы.
— Ах, ваше величество, — промолвил он, — я предпочел бы завершить этот разговор с королем.
— Сударь, — сказала вошедшая королева, горько улыбнувшись Дюмурье и бросив почти презрительный взгляд на короля, — я хочу задать вам только один вопрос.
— Какой, ваше величество?
— Вы полагаете, что королю следует и далее сносить угрозы Ролана, наглость Клавьера и проделки Сервана?
— Нет, ваше величество, — покачал головой Дюмурье, — я возмущен всем этим не меньше вас; я восхищаюсь терпением короля и, раз уж мы об этом заговорили, осмелюсь умолять его величество о полной смене кабинета министров.
— О полной смене? — переспросил король.