В то время как осажденные или те, кому суждено было стать ими, занимали свои места, в ворота Королевского двора постучали и несколько голосов крикнули: «Парламентер!», а над стеной показался белый платок, привязанный к острию пики.
Послали за Рёдерером.
Его встретили на полдороге.
— Сударь, стучат в ворота Королевского двора, — доложили ему.
— Я услышал стук и вот пришел на шум.
— Что прикажете предпринять?
— Отоприте.
Приказание было передано привратнику, он открыл ворота и со всех ног бросился прочь.
Рёдерер оказался перед с авангардом повстанцев, вооруженных пиками.
— Друзья мои, — обратился к ним Рёдерер, — вы просили отворить ворота парламентеру, а не армии. Где же парламентер?
— Я здесь, сударь, — как всегда мягко и с приветливой улыбкой отозвался Питу.
— Кто вы такой?
— Капитан Анж Питу, командир федератов Арамона.
Рёдерер не знал, кто такие федераты Арамона, но время было дорого, и он счел за благо не расспрашивать.
— Что вам угодно? — продолжал он.
— Я хочу пройти вместе со своими товарищами.
Товарищи Питу, в лохмотьях, потрясавшие пиками и смотревшие исподлобья, казались довольно грозными противниками.
— Пройти? — переспросил Рёдерер. — С какой же целью?
— Чтобы перекрыть входы и выходы в Собрание… У нас двенадцать пушек, но ни одна из них не выстрелит, если будет исполнено то, чего мы хотим.
— Чего же вы хотите?
— Низложения короля.
— Сударь! Это серьезное дело! — заметил Рёдерер.
— Да, сударь, очень серьезное, — со своей обычной вежливостью согласился Питу.
— И оно заслуживает того, чтобы над ним поразмыслить.
— Это более чем справедливо, — одобрительно кивнул Питу; взглянув на дворцовые часы, он прибавил: — Сейчас без четверти десять; мы даем вам подумать до десяти часов; если ровно в десять мы не получим ответа, мы будем вас атаковать.
— А пока вы позволите запереть ворота, не правда ли?
— Разумеется.
Обратившись к своим спутникам, он прибавил:
— Друзья мои, позвольте запереть ворота.
И он зна́ком приказал вышедшим вперед повстанцам с пиками отойти назад.
Те подчинились, и ворота были заперты без всяких осложнений.
Однако пока ворота были отворены, наступавшие успели должным образом оценить грозные приготовления к их встрече.
Когда ворота были снова заперты, товарищам Питу захотелось продолжить переговоры.
Кое-кто из них вскарабкался на плечи товарищей, поднялся на стену и, усевшись верхом, стал переговариваться с национальными гвардейцами.
Национальная гвардия откликнулась и поддержала разговор.
Когда истекло четверть часа, из дворца вышел человек и приказал отворить ворота.
Привратник забился в свою каморку, и отодвинуть засовы пришлось национальным гвардейцам.
Наступавшие решили, что их требование принято; едва только ворота распахнулись, они вошли, как входят те, кто долго ждал и кого сзади нетерпеливо подталкивают сильные руки, — иными словами, ввалились толпой, громко окликая швейцарцев, надев шляпы на пики и сабли и крича: «Да здравствует нация! Да здравствует национальная гвардия! Да здравствуют швейцарцы!»
Национальные гвардейцы отозвались на призыв «Да здравствует нация!».
Швейцарцы ответили угрюмым молчанием.
Лишь дойдя до пушек, наступавшие остановились и стали озираться.
Огромный вестибюль был заполнен швейцарцами, расположившимися на трех разных уровнях; кроме того, по нескольку человек стояло на каждой ступеньке лестницы, что позволяло стрелять одновременно шести рядам швейцарцев.
Кое-кто из восставших задумался, и среди них — Питу; правда, думать было уже поздно.
В конечном счете так всегда случается с этим славным народом, основная черта которого — всегда оставаться ребенком, то есть существом то добрым, то жестоким.
При виде опасности людям даже не пришло в голову бежать: они попытались ее отвести, заигрывая с национальными гвардейцами и швейцарцами.
Национальные гвардейцы были не прочь перекинуться шуткой, а вот швейцарцы сохраняли по-прежнему серьезный вид, потому что за пять минут до появления авангарда повстанцев произошло следующее событие.
Как мы рассказывали в предыдущей главе, национальные гвардейцы-патриоты в результате ссоры, возникшей из-за Манда́, разошлись с национальными гвардейцами-роялистами, а расставаясь со своими согражданами, они в то же время попрощались и с швейцарцами, продолжая восхищаться их мужеством и сожалея об их участи.