Такого случая он ждал больше часа.
И надо сказать, что каждая минута этого ожидания казалась ему целым часом.
Наконец, он счел момент благоприятным, услышав ликующие крики своих товарищей и узнав голос звавшего его Бийо.
Тогда подобно Энкеладу, погребенному под Этной, он сбросил с себя скрывавшую его груду мертвецов, поднялся на ноги и, узнав в первых рядах Бийо, поспешил прижать его к своему сердцу, не задумываясь, с какой стороны надо прижиматься.
Залп швейцарцев, уложивший дюжину наступавших, напомнил Бийо и Питу о серьезности положения.
По обе стороны центрального двора горело в общей сложности девятьсот туазов построек.
Стояла духота; не было ни малейшего ветерка; дым от пожара и от стрельбы повис в воздухе над сражавшимися подобно свинцовому куполу и забирался в вестибюль дворца; весь фасад, каждое окно которого пылало, заволокло дымом; сквозь эту плотную завесу нельзя было разобрать, ни куда посылали смерть, ни откуда ее получали.
Питу, Бийо, марсельцы, головная колонна двинулись вперед и благодаря дыму ворвались во дворец незамеченными.
Они наткнулись на стену штыков: то были швейцарцы.
И вот швейцарцы стали понемногу отступать. Это было поистине героическое отступление; оставляя своих на каждой ступеньке, на каждом шагу, батальон медленно, шаг за шагом отходил.
Вечером на лестнице было обнаружено восемьдесят трупов.
Вдруг по комнатам и коридорам дворца разнесся крик:
— Король приказывает швейцарцам прекратить огонь!
Было два часа пополудни.
Вот что произошло за это время в Собрании и что повлекло за собой объявленный в Тюильри приказ, несший двойное благо: он уменьшал ожесточение победителей и сохранял честь побежденных.
В то мгновение, когда за королевой захлопнулась дверь с террасы Фейянов, она успела заметить, что над Шарни занесен железный прут, а штыки и пики вот-вот готовы его пронзить; она закричала и протянула к этой двери руки; однако сопровождавшие повлекли ее в сторону зала заседаний; в то же время материнский инстинкт подсказывал ей, что прежде всего она должна следовать за своим ребенком, и она вошла вслед за королем в Собрание.
Там она с огромной радостью увидела своего сына, сидевшего на председательском столе; человек, который его принес, торжествующе потрясал красным колпаком над головой юного принца и радостно восклицал:
— Я спас сына своих господ! Да здравствует его высочество дофин!
Когда королева убедилась, что сын в безопасности, ее сердце вновь пронзила мысль о Шарни.
— Господа! — обратилась она к депутатам. — Один из самых храбрых моих офицеров, один из самых преданных моих слуг остался за дверью, ему угрожает смерть; прошу вас, спасите его!
Пять или шесть депутатов бросились исполнять ее просьбу.
Король, королева, члены королевской семьи и сопровождавшие их лица направились к креслам, предназначенным для министров, и заняли их места.
Собрание встретило их стоя, и не потому, что вставать в присутствии коронованных особ требовал этикет, а из сочувствия к их несчастью.
Прежде чем сесть, король зна́ком показал, что хочет говорить.
Все смолкло.
— Я пришел сюда, — сказал он, — во избежание огромного преступления; я подумал, что только среди вас я могу быть в полной безопасности.
— Государь, — ответил ему Верньо, в тот день председательствующий, — вы можете рассчитывать на стойкость Национального собрания: его члены поклялись умереть, защищая права народа и конституционную власть.
Король сел.
В эту минуту раздался оглушительный залп почти в дверях манежа; национальные гвардейцы, смешавшись с восставшими, стреляли с террасы Фейянов в капитана и солдат-швейцарцев, эскорт королевской семьи.
Какой-то офицер национальной гвардии, видимо совсем потеряв голову, ворвался в зал и побежал к барьеру, испуганно крича:
— Швейцарцы! Швейцарцы! На нас напали!
Члены Собрания на миг решили, что швейцарцы одержали верх и, отбросив восставших, двинулись на манеж, чтобы отбить своего короля (ибо мы должны признать, что в этот час Людовик XVI был скорее королем швейцарцев, нежели королем французов).
Весь зал дружно поднялся; и народные представители, и зрители на трибунах, и национальные гвардейцы, и секретари — все в едином порыве простерли руки с криком:
— Что бы ни произошло, клянемся жить и умереть свободными!
Король и члены королевской семьи, не имевшие отношения к этой клятве, остались сидеть. Крик этот, вырвавшийся из трех тысяч глоток, ураганом пронесся над их головами.