Заблуждение длилось недолго, но эта минута воодушевления была величественной.
Четверть часа спустя раздался другой крик:
— Дворец захвачен! Восставшие направляются в Собрание, чтобы расправиться с королем.
Тогда те, что с ненавистью к монархии только что поклялись умереть свободными, в таком же порыве повскакали с мест и поклялись защищать короля до последнего вздоха.
В это самое мгновение у капитана швейцарцев Дюрлера потребовали от имени Собрания сложить оружие.
— Я нахожусь на службе у короля, а не у Собрания, — возразил он. — Где приказ короля?
У посланцев Собрания не было письменного приказа.
— Я получил командование от короля, — продолжал Дюрлер, — и сдам его только королю.
Его почти силой ввели в Собрание.
Он был весь черен от пороха и красен от крови.
— Государь, — обратился он к королю, — от меня требуют сложить оружие: это приказ короля?
— Да, — подтвердил Людовик XVI, — сдайте оружие национальной гвардии: я не хочу, чтобы погибли такие мужественные люди, как вы.
Дюрлер поник головой, тяжело вздохнул и вышел; однако в дверях он приказал передать королю, что без письменного приказа отказывается подчиниться.
Король взял лист бумаги и написал:
«Король приказывает швейцарцам сложить оружие и возвратиться в казармы».
Об этом приказе и кричали в комнатах, коридорах и на лестницах Тюильри.
Приказ короля внес в Собрание некоторое успокоение, и председатель зазвонил в колокольчик.
— Продолжим заседание, — объявил он.
Однако один из представителей поднялся и заметил, что одна из статей конституции запрещает проводить заседания в присутствии короля.
— Это верно, — подтвердил Людовик XVI, — но куда же вы нас отправите?
— Государь, — ответил председатель, — мы можем вам предложить ложу газеты «Логограф»; эта ложа пустует, потому что газета перестала выходить.
— Хорошо, — согласился король, — мы готовы перейти туда.
— Придверники! — крикнул Верньо. — Проводите короля в ложу «Логографа».
Придверники поспешили исполнить приказание.
Король, королева и члены королевской семьи снова прошли через весь зал и оказались в коридоре.
— Что это на полу? — спросила королева. — Похоже на кровь!
Придверники ничего не ответили; если эти пятна действительно были кровью, служащие, возможно, и не знали, откуда она взялась.
Пятен этих — странная вещь! — становилось все больше по мере приближения к ложе.
Чтобы избавить королеву от это зрелища, король ускорил шаг и сам отворил дверь в ложу.
— Войдите, мадам, — обратился он к королеве.
Королева бросилась вперед. Едва ступив на порог, она издала крик ужаса и, закрыв лицо руками, отпрянула.
Теперь стало понятно, откуда взялась на полу кровь: в ложе лежал убитый.
Королева, спеша войти, едва не споткнулась об это мертвое тело, вот почему она закричала и отпрянула.
— Смотрите-ка! — проговорил король тем же тоном, каким он сказал: «Это голова несчастного господина Манда́!» — Смотрите-ка! Это тело несчастного графа де Шарни!
Да, это в самом деле было тело графа де Шарни, которое депутаты вырвали из рук убийц и приказали перенести в ложу «Логографа», потому что не могли предугадать, что спустя десять минут туда войдут члены королевской семьи.
Труп унесли, и королевская семья вошла в ложу.
Ее хотели прежде вымыть или хотя бы протереть, потому что весь пол был залит кровью; однако королева жестом приказала оставить все как есть и первая опустилась в кресло.
Никто не видел, как она разорвала шнурки своих туфелек и дрожащими ступнями коснулась еще теплой крови.
— О Шарни! Шарни! — прошептала она. — И почему моя кровь не вытечет сейчас вся до последней капли, чтобы смешаться с твоею навечно!..
Пробило три часа пополудни.
XXXIII
ОТ ТРЕХ ЧАСОВ ДНЯ ДО ШЕСТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА
Мы оставили дворец в ту минуту, когда восставшие ворвались в главный вестибюль и швейцарцы медленно, шаг за шагом, стали отступать к покоям короля, как вдруг в комнатах и коридорах закричали: «Швейцарцам приказано сложить оружие!»
Эта книга, по всей видимости, последнее наше произведение о той страшной эпохе; по мере продвижения нашего рассказа вперед, мы расстаемся с тем, о чем уже поведали, чтобы никогда больше к этому не возвращаться. Это дает нам право во всех подробностях представить нашим читателям тот трагический день; мы тем более вправе это сделать, что повествуем о нем без пристрастия, без ненависти, без предубеждения.